Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 29

Волчий староста дернулся. Едва заметно — чуть сжались пальцы на подлокотнике, чуть шевельнулось плечо — но я успел увидеть.

И не только я.

— Пожалуй, и правда — неплохая мысль. — Полоцкий задумчиво потер подбородок. — У вас, Петр Алексеевич, изрядный опыт в таких делах. Да и я кое на что сгожусь… Что скажете, милейший?

Павел Яковлевич молчал — и с каждым мгновением сдувался еще сильнее.

— Это ни к чему, судари. — наконец произнес он. — Виновные будут у вас до ужина, Сергей Иванович. Не знаю, чего мне это будет стоить, но… Я все сделаю. Можете доложить в замок — дело окончено.

Когда мы поднялись и двинулись к выходу, волчий староста остался в кресле — не встал провожать, даже дверь, наверное, не закрыл. И вид у него был такой, что почти жалко стало.

Почти.

На лестнице никого уже не было. Только Тойво подпирал стену, будто атлант.

— И это ваш волчий староста? — Я поправил ворот сюртука. — Больше похож… не знаю — на поверенного какого-нибудь. Вот право слово, Сергей Иванович.

— А он и есть поверенный — в каком-то смысле. — Полоцкий шагнул на ступеньки и обернулся. — Или ты думал — мы едем к самому страшному и зубастому волколаку во всем Петербурге?

— Поначалу, может, и думал. Но теперь-то понятно.

Объяснять тут нечего — и так все, можно сказать, на виду. Волчий староста — не вожак и не старший, а самый обычный делец. Вроде приказчика, который отчитывается за порядок перед Конторой. Ну и, наверное, перед тем самым князем, про которого говорил Полоцкий.

На улице уже стемнело — вечер подкрался, и небо над крышами понемногу наливалось чернильной синевой. А ведь были мы там наверху всего ничего. Или так просто казалось — на часы я не смотрел.

— Ну, что думаешь, Петр Алексеевич? — Полоцкий неторопливо направился к коляске, постукивая тростью по тротуару. — Про это… все?

— Думаю, что врет Павел Яковлевич. Как дышит.

— Вот и я так… полагаю. Вроде и виновный есть, и остальных сдал. А все равно что-то не сходится.

Я это почувствовал еще там, в квартире, когда волчий староста выложил свою версию — слишком уж гладкую и удобную, чтобы быть правдой. И удобную, надо сказать, и для Конторы тоже. Будь его высокородие из тех дуболомов, которым лишь бы поскорее доложить наверх, поставить печать и сдать бумаги куда положено — пожалуй, поверил бы.

Но — нет. С новым начальником мне повезло.

— Так точно, Сергей Иванович, не сходится. — Я привалился к коляске плечом. — Тут, как бы это сказать… Рука разная. Сами видели, как волколак городового порезал — ножом, аккуратно, прямо в нужное место ткнул, чтобы без шума. А купец с гувернанткой… Зубы, когти — другой там человек орудовал, — закончил я. И тут же поправил сам себя: — Ну, то есть, особый гражданин.

— А ведь так и есть. — Полоцкий прищурился. — Дикий волколак — у него, считай, совсем ума нет, когда луна выходит. А этот со знанием колол, и с тобой в людском обличии дрался. Значит, держать себя умеет.

— Вот! — закивал я. — Получается, на него специально все свалить решили. А к остальным меня Павел Яковлевич не пустил — сразу на попятный пошел, лишь бы мы убрались поскорее. Боится, не иначе.

— Верно говоришь, Петр Алексеевич. И еще как боится, если пятерых своих не пожалел. — Полоцкий помрачнел. — Волколаки так не делают. До последнего будут крутиться, как уж на сковородке, но не выдадут. А сегодня…

А сегодня выдал. Будь я старостой — хоть двоих, хоть одного попробовал бы отбить. На худой конец и время потянуть можно, людей предупредить… то есть, нелюдей. А Павел Яковлевич — отдал, и торговался разве что для виду. Будто заранее знал, чем закончится — хоть и страх перед начальственным гневом Полоцкого изображал весьма убедительно.

— Значит, прячет что-то… Ну, то есть, хочет спрятать. — Я задумался. — То, что для него важнее, чем пятеро своих. Тут или…

— Важнее — только не для старосты, Петр. Для князя.

Полоцкий пропустил отчество. Такое только раз случилось, в цейхгаузе. Значит, нервничал, хоть виду и не подавал.

— Для Долгорукова? — зачем-то переспросил я. Хоть и так ясно было — других князей, а уже тем более волчьего племени, мы сегодня не вспоминали. — И что же это у него такое…

— Наследник рода. — Полоцкий хлопнул ладонью по борту коляски. — Щенка он своего покрывает!

Глава 15

— Так. — Я потянулся за чайником. — Давайте-ка еще раз, Сергей Иванович. Только помедленнее, а то у меня уже голова пухнет.

Дорога от Павла Яковлевича заняла без малого час. Через мост и дальше переулками — Тойво не гнал, лошадь за день притомилась.

Однако и часа на объяснения не хватило. И главным образом оттого, что Полоцкий, похоже, и сам толком не понимал, что творится в городе. Догадка осенила его еще у старосты — а вот разложить по полочкам пока не выходило. Слишком уж много в этой истории оказалось нестыковок, белых пятен и всего прочего, от чего у его высокородия морщился лоб, а я…

Я больше слушал, чем говорил — но пока без толку.

Так что беседа в дороге не закончилась. Перетекла сначала из коляски на тротуар, а уже оттуда — в мою подворотню. Полоцкий уже явно собирался к дому, но потом передумал и все-таки вылез следом. То ли проводить, то ли сам не заметил, как вдруг оказался под аркой, забыв фуражку на сидении.

Там мы застряли еще как бы не на полчаса, и когда на улице совсем стемнело, а в подворотню с улицы потянуло сыростью и холодом, мне осталось только пригласить всех подняться наверх и выпить чаю. Потому как расходиться, не договорив, было явно не с руки.

— Думаешь, у тебя одного пухнет? — Полоцкий мрачно усмехнулся и пододвинул кружку. — До краев лей, Петр Алексеевич. Чую, соображать нам еще долго.

Это я уже и так понял. Хорошо хоть не впроголодь сидим — Степаныч появился через минуту после того, как мы оказались в квартире. Постучал, вошел, молча поставил чайник, хоть никто не просил. Потом глянул на Полоцкого, на Тойво, исчез — и через несколько минут вернулся с подносом.

Щи в горшке, пирожки с капустой, хлеб, миска соленых огурцов. Все свежее, будто только что из печи — ну, кроме огурцов, ясное дело. И хоть и стоило бы, но я даже думать не стал, откуда у Степаныча в дворницкой взялся ужин на троих чел…

Ну, то есть, на человека, волколака и еще одного особого гражданина, который размером был побольше нас с его высокородием вместе взятых.

И ведь явно не в ресторацию сбегал, и не в трактир. Совсем рядом ничего подобного не имелось, а через канал на Садовую ему путь заказан — дом не пустит. И по всему выходило, что стряпал Степаныч сам, невесть как управившись, пока мы возились у двери, разоблачаясь.

Колдовство какое-то, не иначе. Или у соседа-домового выпросил — кто их разберет.

Да и ладно. Есть ужин на столе — и слава богу. Не барская снедь, попроще, чем у Полоцкого дома — но мне показалась как бы не вкуснее.

Голод навалился, едва я увидел еду. До этого терпел, целый день прятался, пока дела не пускали даже чаю хлебнуть на ходу — а тут набросился, будто меня три дня не кормили. Я смел тарелку щей, потом два пирожка, заел куском хлеба и потянулся за огурцом.

Полоцкий терпеливо дожидался — явно заметил, что аппетит у меня нынче такой, что все прочие дела можно и отложить.

— Со старостой ты верно угадал, — сказал он, когда я наконец отодвинул тарелку и подлил ему в кружку кипятка. — Кого-то он покрывает. Потому и сдал своих, считай, без разговоров — лишь бы мы с глаз долой уехали.

— Опросить бы этих господ, кстати. — Я вытер руки о полотенце. — Обещали же — до ужина в замок явятся, а сейчас уже…

— Да без толку. Без нас разберутся. — Полоцкий махнул рукой. — Их наверняка подучили уже, как отвечать. Да и молодые, совсем волчата — таким, пожалуй, старший вообще ничего и не рассказал.

— Точно, — вздохнул я. — А старшего уже не спросишь.

— Надо ж было его так головой об стену приложить, что он преставился. — Полоцкий прищурился. — Силищи в тебе, Петр Алексеевич, как в Тойво — хотя с виду не скажешь.