Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 14

Намек оказался яснее некуда. Черт занервничал — но пальцы работали как и прежде ловко. Блеснули перстни, он перетасовал колоду и снял. Тридцать две карты легли на стол — по двенадцать нам и восемь в прикуп.

Я взял свои и разложил по мастям. Начал по привычке с подсчета. Сколько старших, сколько мелочи, какой масти больше, какой нет вовсе. Черт напротив ерзал, поглядывая то на карты, то на хозяина, то на меня — и ухмылялся. Считал не хуже моего, это я по глазам видел.

Первую сдачу я забрал быстро — черт вышел мелочью, я накрыл старшими и добил тузом. Ничего хитрого — арифметика.

— Бывает, бывает, — черт покрутил головой. — Первый блин комом, благородие. Еще пять сдач впереди.

Вокруг тем временем стало тесно. Тришкина родня повылезала из-под стола и теперь вытягивала шеи в нескольких шагах — ближе подойти, видимо, побоялись. Один из мужиков в рабочем — тот, что пониже — повернулся к нам. Смотрел, не мигая, и жаром от него тянуло так, что губы сохли. Великан глядел поверх чужих макушек, и лицо его будто окаменело. Не поймешь, что внутри творится.

Вторую сдачу раскидывал уже я. Взял свои двенадцать карт: пять червей, среди них старшие. Бубны послабее, зато пиковый туз. Черт объявил пойнт, я перебил. Он скривился и вышел с трефовой семерки.

Мелочь вперед — значит, крупных треф нет или бережет. А король — вот он, у меня между пиковым тузом и бубновой десяткой.

Нет у тебя короля, морда рогатая. И быть не может.

Я принял семерку тузом и пошел с червовой десятки. Черт сбросил мелкую пику. Я пустил валета — снова сброс. На четвертый ход он выложил бубновую даму, решил перехватить. Я накрыл тузом.

— Что ж ты все выигрываешь, благородие? — Черт недовольно оскалился. — Может, у тебя свои фокусы имеются?

— Считать умею. Вот и весь фокус.

— Считать, значит… — Черт хлопнул ладонью по столу. — Ну давай третью, а то засиделись.

Хозяин молчал. Сидел, скрестив руки, и смотрел. Борода чуть подрагивала — то ли жевал что-то, то ли усмехался в усы.

Третья сдача. Карты легли на стол с сухим щелчком. Я взял свои — средний расклад. Ничего особенного: не сказать, чтобы хорошо, но бывает и похуже. Сбросил три мелкие, взял другие — бубновый валет, дама, десятка. Черту осталось пять. Он сбросил свои и потянулся за прикупом — небрежно, привычным движением, будто и не задумывал никакой пакости.

И вот тут-то я и увидел.

Перстень на среднем пальце шевельнулся, ловя тусклым металлом огонек свечи. Указательный и безымянный сдвинулись — нижняя карта из прикупа ушла не на стол, а в ладонь, под рукав. И на ее место легла другая, из-под манжеты.

— Вот ведь незадача, — усмехнулся я. И, потянувшись через стол, схватил черта за запястье. — Попался, голубчик.

— Да что ты такое творишь, благородие! — заверещал тот, вырываясь. — Я честно играю!

— Честно, говоришь? А это что?

Я отвернул рукав, и на стол из-под ткани скользнула карта. Трефовая десятка.

Все произошло разом. Черти загрохотали копытами по полу, кто-то вскочил, уронив на пол кружку. Тришкина родня заверещала тонкими голосами. Даже мужики в рабочем, до этого похожие на статуи из потемневшего металла, вдруг поднялись — оба разом, одновременно.

— А ну тихо!

Хозяин врезал кулаком по столу так, что подпрыгнули миски на стойке, а свечные огарки мигнули, и один едва не потух. Нечисть тут же смолкла, и даже черти дружно попадали обратно на лавку, будто только что и не были готовы наброситься на меня всей сворой.

— Предупреждал я? Было такое? Вот и нечего теперь галдеть. Его благородие выиграл. — Хозяин кивнул мне и повернулся к черту. — А ты — пошел вон отсюда. Пока морда цела.

Тот сидел бледный. Не от страха — от злости. Губы стянулись в нитку, на щеках застыли желваки, а ноздри раздувались, с шумом выпуская воздух. Он будто никак не мог поверить, что проиграл, еще и попавшись с картой в рукаве — поэтому, наверное, и сидел.

Четверо мелких уже торчали у двери — сообразили раньше.

И только когда хозяин сдвинул брови, черт, наконец, поднялся. Подобрал цилиндр, надел, уже шагая к выходу — и вдруг обернулся.

— Свидимся еще, благородие. Тогда и поглядим, кто улыбаться будет.

Дверь хлопнула, и в трактире тут же стало просторнее и тише. Шиши — ну, или кто там был? — снова уселись за стол. Мужики в рабочем вернулись к тарелкам, как ни в чем не бывало. Хозяин поднялся, легонько хлопнул меня по плечу — и ушел обратно за стойку, больше не сказав ни слова.

Рыжая барышня тоже собралась. Одернула платье, закинула волосы за плечо, и огненные пряди на мгновение осветили полутемный угол. Прошла мимо, не посмотрела, не остановилась. И только на самом пороге обернулась — и подмигнула.

Подмигнула же? Или показалось?..

А мне оставалось только вернуться к Полоцкому. Тот терпеливо дожидался, и на лице его — я мог бы поклясться — выражение было в высшей степени довольное. Однако вслух он сказал совсем другое.

— Дурак ты, Петр Алексеевич. Умный, но дурак. Это ж надо было придумать — с чертом в карты сесть. К нему в должники попадешь, так небо с овчинку покажется.

— Да я уж сообразил. — Я опустился на лавку и покосился в угол, где великан снова устроился на прежнем месте. Только теперь сидел иначе — прямее, что ли. — А что это вообще за долг такой, Сергей Иванович?

— Долг, Петр Алексеевич — у нечисти главный закон. — Полоцкий чуть сдвинул брови. — Наши, людские, они тоже признают, куда деваться, но этот постарше, чем все государство Российское. Это у человека случается так, что слово дал — и обратно забрать можно, если совести нет. А у особых граждан иначе. Во все времена так было: если кто из них пообещал — то сделает.

— Даже черти?

— И они тоже. Врать-то мастера, черт обманет и дорого не возьмет. Но если слово дал — уже не нарушит. Не потому что честный, а потому что иначе не может.

— Вот оно как. — Я взял со стола последний кусок хлеба. — Занятно. А если все-таки нарушит?

— Не бывает такого. — Полоцкий поморщился и отвел взгляд к окну. — Я, во всяком случае, не слышал. Так что встрял ты, Петр Алексеевич, по самое не хочу.

— Полноте, Сергей Иванович. — Я махнул рукой. — Чего я — какую-то шпану рогатую бояться буду?

— Ты — не будешь, — вздохнул Полоцкий. — Хотя, может, и стоило бы. Только я не про черта.

О чем он говорил, я сообразил уже позже, когда мы вышли на улицу.

После полутемного трактира свет ударил по глазам. Солнце висело еще высоко, и улица шумела по-дневному — стучали колеса, кричали извозчики — и я не сразу услышал за спиной тяжелые шаги.

Великан шел за нами. Не прячась, не таясь — просто шел, заложив ручищи за спину и опустив голову, будто желал спрятать лицо под козырком надвинутого на нос картуза — но такое разве спрячешь?

— Чего тебе надо? — проворчал я, разворачивась.

Великан остановился в трех шагах, и при дневном свете я разглядел то, чего не видел в полумраке трактира. Кожа у него была не грязная и не загорелая, как показалось сначала, а сама себе серая. Шершавая, как камень. И жилы на руках — не синие, как у людей. Темные, будто трещины в скале.

— Михаил Иваныч сказал, — великан говорил медленно, доставая каждое слово, как из колодца, — вы выиграл.

Чухонец — это я расслышал сразу, как по первым же словам угадывал ярославских и тверских. Чуть тянет слова, путает. Не коверкает нарочно — просто по другому пока не научился. По-русски говорит, а голова складывает по-своему.

Интересно. На севере, выходит, тоже своя нечисть.

— Значит, я вам должен теперь. — Великан чуть наклонил голову. — Работать буду. Лошадь знаю. Тяжелое носить могу. Сапог чистить.

— Да я уж как-нибудь сам справлюсь, — рассмеялся я. — Как тебя зовут-то хоть? Тотошка? Антон?

— Тойво.

— Тойво, — кивнул я. Ну да — точно чухонец, это у них имена такие чудные. — А по фамилии-отчеству?

— Тойво, — повторил великан, и лицо его не изменилось.

Судя по всему, у чухонской нечисти — или именно у этого — отчества не водилось вовсе. А может, и отца не было, кто его разберет. Выглядел Тойво так, будто кусок скалы отвалился от горы где-нибудь в Карелии, полежал, полежал — а потом ни с того ни с сего собрался в двухметрового богатыря и направился прямиком в столицу. Непременно пешком — такого не то что лошадь — не всякая повозка выдержит.