Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 30

— Что у меня сегодня еще в расписании? — тихо, не поворачивая головы, спросил я у своего бессменного секретаря.

— Аудиенция с полномочным послом Дании, — четко, даже не заглядывая в свой пухлый блокнот, отрапортовал Макаров.

— Отменяй! — резко бросил я, чувствуя, как парадное оцепенение сменяется жаждой физического действия. — И собери моих телохранителей, которые сейчас на смене. Спущу пар, потренируюсь с ними, заодно посмотрю, как свежие новички осваивают жестокую науку подлого уличного боя. А датчанина… датчанина следует еще хорошенько помариновать. Ишь ты! Удумали крутить нами! Хрен им!

Макаров едва заметно, по-волчьи кивнул. Значение этого слова он усвоил давно и в совершенстве. Он досконально знал рецепт того, как именно, доводя до исступления, стоит «мариновать» послов тех европейских держав, которые пытаются вести с нами двуличную, лукавую политику, какую сейчас самонадеянно попыталась выстроить Дания. Пусть посол рвет на себе волосы в приемной, пока русский император выбивает спесь из своих гвардейцев на татами.

А я… на тренировку. Уже почти что закончен труд под названием «Русское прикладное кулачное умение». С рисунками, описанием много чего, в том числе и медицинского. Это будет что-то… Но то, что пылиться долго станет в библиотеках наших. Ибо нечего врагу давать такие знания. Чуть позже, когда они, враги, на себе уже прочувствуют нашу науку побеждать.

Глава 11

Великий Иран (Персия). Крепость Кала-и-Сурх.

27 октября 1726 год

Солнце над Хорасаном не просто светило — оно выжигало саму жизнь, превращая воздух над каменистой равниной в дрожащее, плавящееся марево. А ведь октябрь… В Петербурге уже борются с тем, чтобы Финский залив у столицы Российской империи мог пропустить корабли, ломают лед, а тут жара.

Но жара ведь только днем, ночью холод пробирает до костей. И в этом серьезная опасность для неподготовленных людей — можно быстро получить воспаление легких, или даже простуду, которая способна и на то, чтобы сильно подпортить жизнь воину, а то и забрать ее. Но даже русские бойцы, которые тут присутствовали уже привыкли к таким выкрутасам природы и готовились к ночи основательно.

А пока в этом раскаленном зеркале силуэт древней крепости Кала-и-Сурх — Красной Цитадели — казался расплывчатым миражом, сотканным из пыли и запекшейся крови. Возведенная еще при Саманидах из темно-красной обожженной глины, эта твердыня на перекрестке торговых путей видела десятки осад и помнила поступь слонов Тамерлана. Теперь же ей предстояло стать ареной для игры, ставки в которой определяли судьбу всего Востока.

Александр Данилович Меншиков, Светлейший князь, генералиссимус и правая рука живого бога Российской Империи, вытер кружевным платком мокрую шею. Приставку к своим титулам «бывший» тут, вдали от столицы, никто не применял, хотя она и висела Дамокловым мечом над головой бывшего полудержавного властелина.

Хотя он был уверен — еще вернет себе расположение государя. Он знал Петра, как Меншикову казалось, понимал, что император ценит дела и прощает только в одном случае — если пользы вдвое больше, чем вреда. Сейчас, когда Александр Данилович почти честно тянул лямку государева слуги, пользы было немало. Чего только стоит то, что почти вся Средняя Азия теперь под сенью Российской империи.

И ему уже не нужны дворцы, несметные сокровища. Он тосковал даже по тем разговорам с Петром, по пьяным увеселениям. Говорят, что таких «соборных» ассамблей уже не происходит, да и сам Александр Данилович видел разительные изменения в государе, но все же… Петербург… Он много отдал бы за то, чтобы вновь войти в этот город триумфатором.

Под тяжелым суконным камзолом темно-зеленого цвета он обливался потом, но расстегнуть хоть одну пуговицу не смел. Здесь, в Азии, европейская одежда была не просто мундиром, она была панцирем цивилизации. Любая слабина, любая уступка жаре немедленно трактовалась бы как слабость. А слабости Государь Петр Алексеевич, чья железная воля, вопреки всем прогнозам лекарей, превозмогла смертельную горячку прошлого года, не прощал никому.

Живой и деятельный Петр смотрел на Юг и Восток. И Меншиков был здесь, чтобы исполнить его волю. И он вновь жадно служит, как некогда начинались славные петровские дела и Алексашка был рядом с минхерц-Петром.

— Держать строй! Барабанный бой ритмичнее, — бросил Меншиков, не оборачиваясь.

Рядом, скрипнув седлом, коротко кивнул адъютант Никита Юрьевич Трубецкой. Сухой, ритмичный треск барабанов разорвал сонную одурь пустыни. За спиной князя, чеканя шаг сквозь раскаленную пыль и не обращая внимания на адское пекло, шли две сотни лейб-гвардейцев. Темно-зеленые мундиры, красные отвороты, надраенные до нестерпимого блеска стволы фузей и примкнутые граненые штыки. Штрафники, которых изгнали из столицы за участие в попытке дворцового переворота.

Они шли не как утомленные дорогой люди — как единый, безжалостный механизм. Чуть поодаль, хищно озираясь по сторонам, лениво покачивалась на дончаках сотня казаков с длинными пиками.

Перед ними вырастали изрытые оспой ядер, но все еще могучие красные стены Кала-и-Сурх. Тяжелые, окованные потускневшей медью створки ворот со скрежетом, от которого заныли зубы Данилыча, в последнее время злоупотреблявшего восточными сладостями, поползли внутрь. Тень огромной надвратной арки на миг поглотила русский отряд, обдав долгожданной, сырой прохладой, а затем выплюнула на широкий внутренний двор.

Здесь было тесно, шумно и нечисто. Двор напоминал пороховой погреб, в который кто-то заботливо снес три разных сорта взрывчатки, бросив между ними тлеющий фитиль.

Справа, в густой тени арочных галерей, расположились афганцы Ашраф-шаха — нынешние фактические хозяева столицы, Исфахана. Суровые, иссушенные ветрами горцы в грубых халатах, пропахшие конским потом, дымом кизяка и терпким гашишем. Они сидели на корточках, не выпуская из рук длинноствольные джезайли с характерными изогнутыми прикладами, и смотрели на прибывших из-под тюрбанов с нескрываемой, дикой, первобытной ненавистью.

Да тут не то что любовью не пахло, вся персидская земля — это считай что территория ненависти, страха и нескончаемой борьбы за власть. И это Меншикову нужно было изменить. Как? Варианты были и он выбрал тот, который посчитал лучшим для России.

Александр Данилович повернул голову налево. Там пестрел немыслимыми шелками, парчой и золотом лагерь сопровождения законного наследника Сефевидов — шаха Тахмаспа II. Тонкие ароматы розовой воды и мускуса мешались здесь с кислым запахом застарелого страха. Шахские гвардейцы-курчи выглядели великолепно в своих кольчугах тонкого плетения, но держались нервно, то и дело косясь на третью силу.

А третья сила стояла прямо по центру, преграждая путь к цитадели. Это были люди Надир-кули бека — главного полководца Тахмаспа, чья слава бежала впереди него. Меншиков, чей глаз был наметан десятилетиями кровавых баталий, сразу оценил этих бойцов. Никакой лишней позолоты. Отличная кожа, вороненая сталь шамширов, круглые щиты за спиной и тяжелые мушкеты. Они не шумели, не переговаривались. Они напоминали волчью стаю, замершую в ожидании приказа вожака.

Преображенцы, ингерманландцы, повинуясь короткой команде, развернулись в линию, перекрыв выход к воротам, и единым слитным движением опустили приклады фузей на каменные плиты двора. Грохот удара эхом отразился от красных стен. Афганцы вздрогнули, похватавшись за кинжалы. Люди Надира лишь прищурились, не дрогнув ни единым мускулом.

— Располагаться, — приказал Меншиков, тяжело спешиваясь и передавая поводья денщику. — От фузей ни на шаг. Порох держать наготове, организовать дежурства. Мы на враждебной земле, в логове врага. Вот так и нужно считать!

Спустя час бывший или еще будущий светлейший уже входил в центральный шатер переговоров, разбитый на плоской крыше внутреннего донжона, откуда открывался вид на всю крепость. Под шелковым куполом гулял сквозняк, на медных жаровнях курился ладан.