Двадцать два несчастья 13 - Сугралинов Данияр - Страница 41

Он смотрел на меня секунды три, и я успел приготовиться к выговору.

— Пустышка — бог с ней, понимаю, почему ты не захотел отдавать им настоящие данные, — резко сказал Владимир. — А вот метки в ней — это уже самодеятельность. Я же тебе говорил не лезть в это дерьмо самому?

— Говорили, — согласился я.

— А теперь слушай, что ты сделал не так. Метки годятся при одном условии: у тебя должно быть доказательство, что придумал ты их раньше, чем отдал. Иначе на совете тебе объяснят, что ты подсунул людям ошибку, а потом задним числом объявил ее меткой. Ты это чем-нибудь закрепил до того утра?

Вот тут мне, признаться, стало жарко. Аж руки задрожали. Про первичность я не подумал.

— Черновики на ноутбуке, — начал перечислять я. — Файлы с датами создания. И Борис Терновский, если что, может подтвердить, да и Маруся Епиходова тоже.

— Файлы твои переписываются одной командой, а свидетели твои — заинтересованные лица, научный руководитель и дочь покойного, — отрезал Владимир. — Слушай, что сделаешь завтра с самого утра, до института. Распечатку с метками несешь к нотариусу. К любому, только не к школьному товарищу вдовы Лещенко, — он насмешливо хмыкнул, — и лучше в другом округе. Протокол осмотра документов, дата, печать. Это будет уже не до передачи данных, но хотя бы раньше их первой публикации. И заказное письмо себе отправь сверх того, только всерьез на него не рассчитывай: конверт можно отправить и пустой, а вложить в него потом что угодно. Успеешь раньше, чем его бумаги уйдут выше, — считай, что повезло.

— Понял, — ответил я, чувствуя себя двоечником.

— И радуйся, что они жадные, — нравоучительно добавил он. — Пока твоя фальшивка идет наверх, проверять ее никто не станет, потому что каждый в этой цепочке торопится доложить первым.

Вот за это, собственно, я его и уважал. Человек не написал в жизни ни одной научной статьи, а в вопросах первичности разбирается почище, чем половина знакомых мне профессоров.

— И статью поскорее пиши, — сказал Владимир. — Настоящую, со своей фамилией в перечне авторов, а не в том хвосте, куда тебя приписали. Черновик с метками уйдет Лысоткину, а нормальная работа никуда не денется. Она понадобится в тот день, когда придется показать, кто из вас двоих способен написать что-то по существу. Такие вещи решаются за три минуты, ведь пока человек говорит, всем видно, знает он тему или пересказывает чужое.

— Кстати, Михайленко распорядился показать статью лично ему перед отправкой, — вспомнил я. — Выходит, они уже друг другу не доверяют.

— Они друг другу никогда и не доверяли, — возразил Владимир. — Раньше им это было незаметно, а теперь ты все проявил, когда поставил Михайленко в хвост списка соавторов.

Тем временем машина свернула с набережной, и за окнами потянулись тихие переулки.

— Еще кое-что не рассказал, — вспомнил я.

— Говори.

— Про Стефанию. Сначала Михайленко при мне сослался на нее по дате совета, а вчера выяснилось, что она этот совет и назначает, потому что она ученый секретарь института. Что важно, я слышал это имя раньше. При мне Ирина Епиходова говорила по телефону и назвала собеседницу Стефанией. Может, просто совпадение, но вы сами сказали, что не верите в совпадения.

— Ученый секретарь не назначает совет, а лишь ведет протокол, — сказал Владимир. — Но хороший ученый секретарь легко может убедить председателя ученого совета, почему именно в эту дату нужно проводить заседание. Если она человек вдовы, то вдова знает про ваш совет больше Лысоткина. Проверим. И запомни на будущее… Сейчас тебе может показаться странным то, что я скажу, но мотай на ус.

— Мотаю, — кивнул я.

— В общем так, Сергей. Если вокруг тебя начнут появляться женщины, которых раньше не было, докладываешь мне сразу, не рассуждая о том, красивая она или нет.

— Хорошо, — пообещал я.

— И раз уж мы про женщин заговорили. Мне сказали, что у вдовы к тебе большой интерес. Романтический или алчный, дело десятое, главное, ты ее пока не отталкивай.

Такого я, честно говоря, не ждал.

— Простите?

— Не отталкивай и не пугай, — повторил Владимир. — Своего человека к ней подводить поздно: она пуганая и на новых людей смотрит косо, а тебя она однажды уже пустила в дом. Любовник отставил ее в первые же дни после кончины академика и обставил это как осторожность. С тех пор она одна и считает, что вся эта история создана ею. Когда круг сожмется, у нее будет две дороги: либо сесть самой, либо слить подельников. И к этому дню рядом с ней должен быть кто-то, с кем она привыкла разговаривать.

— То есть я, — сказал я.

— То есть ты, — подтвердил он. — И не морщись, в постель я тебя к ней не отправляю, не надо этого, если такой щепетильный. Просто спокойно отвечай на ее звонки и слушай, что она говорит. Подставь плечо вдове. Ты понял, что я имею в виду.

— И еще про Марию Сергеевну, Владимир Николаевич, — сказал я, сделав отметку в памяти насчет Ирины. — Лысоткин велел мне к ней подбираться — значит, могут подобраться и другие, без ухаживаний. Она дочь убитого, и все считают, что у нее остались бумаги отца. Ее кто-нибудь прикрывает?

— Дочь, само собой, прикроем, — пообещал он. — Скажи только, где она бывает и на какой машине ездит.

Я назвал марку и район, после чего сказал:

— И еще одно. Насчет красивых женщин. Перед праздниками мне звонила Таисия Милославская с Первого канала, та ведущая, у которой я был в «Люди говорят». Она предлагает записать со мной авторскую программу, сорок пять минут разговора один на один, и хочет успеть со съемкой в январе. Я пока не ответил ни да, ни нет.

— Соглашайся, — ответил он не раздумывая. — Риск есть, но это тебе полезнее охраны, ведь человека, у которого только что вышел разговор на сорок пять минут, топить публично неудобно, а тихо убирать глупо. Только в эфире ни слова про институт, про наследство и про фамилии. Говори про стариков, про санаторий и про то, как ты кому-то давление снизил.

— А риск в чем? — спросил я.

— Риск в том, что после эфира они еще больше заторопятся, — спокойно сказал Владимир. — Так нам и надо, потому что торопливые ошибаются. Только тебе с этого дня придется жить громко и на людях. А тот хвост у подъезда пусть стоит и пишет, где ты был и с кем обедал.

— Хорошо.

— Сергей, я тебе велел сидеть в Морках и не высовываться, а теперь тебя выдернули сюда сами. Раз так, отныне ты ходишь на все встречи и соглашаешься со всем, что тебе говорят, а в поведении не меняешь ничего. Про меня и про моих ребят молчишь. Никому, даже адвокату Караяннису, Терновскому и дочери академика, уяснил? Расскажешь хоть одному из них — подпишешь смертный приговор и себе, и ему. Помнишь, что я тебе объяснял еще осенью? Никто не удивится, если докторишка-алкоголик из Татарстана однажды по пьяни утонет зимой в марийском озере. Так что следи за языком. Очень внимательно следи.

— Такое, Владимир Николаевич, не забывается, — заверил я.

— Вот и хорошо. Тогда последнее, про Кабановича, — сказал Владимир. — Когда он полезет на трибуну топить тебя и хаять, нос ему не ломай.

— Я и не собирался, — сказал я.

— Собирался, — возразил он, кивнув на мои руки. — Сломаешь нос — получишь дело и характеристику алкоголика, и на совете тебя станет топить уже не Кабанович, а прокуратура. Сам Александр Кабанович — человечишка дрянной, мелкий, и никуда он от тебя не денется.

Разжав кулаки, я убрал руки в карманы.

— И последнее, — добавил Владимир, когда машина свернула к Таганке. — Жена у меня с осени ходит плохо, а к врачам не идет, упрямая. К вам туда, в лес этот твой марийский, ее можно?

— Можно, конечно, — обрадовался я. — Пусть приезжает хоть на полгода!

— Спасибо, — явно обрадованно сказал он и пожал мне руку. — Приехали, Сергей. Вылезай. И шапку, я смотрю, ты все-таки купил. Молодец.

Я вылез на мороз у самого подъезда, и черная бэха тут же скрылась в арке. Двор был пуст, серого «Хавала» в нем не оказалось, но легче от этого почему-то не становилось.