Двадцать два несчастья 13 - Сугралинов Данияр - Страница 32

— И что? — не понял я.

— А то, что он пошел к ней в дом, и они там где-то часа полтора были!

— Ну… хм… — дипломатично протянул я, — это, в принципе, ну как бы бывает между мужчиной и женщиной… а то, что полтора часа. Ну, молодец, значит. Хорошо это, наверное… в его возрасте…

Я не знал, как это еще комментировать.

— Ой, Сергей Николаевич! Да прекратите! — возмущенно сказала Фролова. — Это же Ачиков! А у Изотовой муж, между прочим, дальнобойщик, красивый и здоровый. Он в армии в ВДВ был.

— И что?

— И на пять лет моложе ее!

— И что? — опять не понял я.

— Да не будет она своего красивого мужа на какого-то сморчка Ачикова менять!

Я хотел ей сказать, что для многих женщин внешность мужчины вообще не имеет никакого значения и особой роли не играет. Особенно если женщина умная. Зато статус сразу увеличивает его ценность, если он облечен властью. И именно ореол этой власти дает мужчине в глазах женщины некий притягательный флер, и ее к нему тянет. И даже самые лучшие самцы, красивые и здоровые, если они в социальной иерархии занимают низкие должности, на женщин не производят впечатления. Все-таки эволюция, мать ее так, за прошедшие века роль вожака в стаде поставила на первое место.

Но Фролова сказала:

— Нет, нет, Лида считает, что они что-то замышляют, потому что Изотова… она же вас ненавидит.

— О как, — удивился я. — А с чего это?

— Ну как же? Изотова ведь работала до вас в хирургии, и люди начали ей высказывать, что после вас они поняли, каким должен быть врач-хирург. Так что будьте осторожны. Если они сговорились, все может закончиться плохо. Вот Лида и просила предупредить.

У меня аж глаза на лоб полезли.

— Но это еще не все, — сказала она, и я внутренне скривился: слушать эти бабские сплетни, при всем моем уважении к Фроловой, совершенно не хотелось. Но она, не зная о моих мыслях, продолжила:

— Тут еще Любовь Павловна бучу подняла.

Она сделала паузу и, не дождавшись от меня никакой реакции, добавила:

— Сказала, что напишет на вас заявление в полицию.

— Подождите, — не понял я. — Кто такая Любовь Павловна и с какой стати она должна на меня писать заявление?

— Да соседка эта ваша бывшая, когда вы у Анатолия дома жили, — начала объяснять Фролова, и я сообразил, что речь идет о супруге Ерофея Смирнова. Видимо, изменения в муже показались ей недостаточно весомыми, и она решила обвинить во всем меня.

— Так, а у нее в чем ко мне претензии?

— Ну, она говорила, что вы ее мужа выкрали и удерживали.

— Ах вот оно как, — сказал я. — То есть, по ее версии, это не он влез ко мне во флигель и выкрал мои вещи, а я его выкрал? Ну, хорошо. Что еще?

— Утверждает, что вы его накормили всякой ядовитой дрянью, чем-то опоили, зашаманили, и он теперь стал совсем другим, — сказала Фролова и мстительно хихикнула. — Он же ее теперь как бабу и не воспринимает. Ну конечно, он-то не пьет, чистый, выбритый, а она так и бухает: и запах от нее, и неопрятная, неухоженная. Конечно, он себе такую женщину не хочет.

Вот оно как обернулось, подумал я и озадаченно почесал затылок. Если у Ерофея с женой начались такие проблемы, думаю, следующими будут жены Федьки и Коляна — с такими же претензиями. Но понятно, что ничего мне инкриминировать они не смогут. Пусть бабы ходят опрятными, моются и расчесывают волосы — вот и все, и мужья тогда не будут от них шарахаться.

Проблема была в том, что сейчас разговоры пойдут по всему селу, и стопроцентно это привлечет ко мне еще больше ненужного внимания. Ведь кто-то же и тех блогеров с журналистами на меня навел. Проблема, хоть и небольшая, обещала рано или поздно разрастись до вселенского масштаба, и нужно было срочно придумать, как купировать ее в самом зародыше.

— В общем, так, — сказал я, приняв решение. — Полина Илларионовна, можно вас попросить небольшое одолжение мне сделать?

— Да, конечно.

— Вы не могли бы пустить один небольшой слушок по селу… ну, среди женщин, но с таким расчетом, чтобы оно дошло до вышеупомянутой Любови Павловны? Скажите, что я услышал о ее претензиях и, с кем-то разговаривая, заметил, что, если Любовь Павловна хоть что-то там предпримет, с ней будет еще хуже, чем с ее мужем. Она облысеет и покроется чешуей, как ящерица. У меня такой порошок тоже есть. А главное, она после такого может водяру хоть цистернами пить, а не опьянеет.

Фролова сначала озадаченно охнула, а потом, видимо, поняла, что я шучу, и заржала. А я сказал совершенно серьезно:

— Пожалуйста, Полина, пустите такую утку и скажите, что я готов воевать полноценно, если надо.

— Хорошо, — усмехнулась Фролова. — А вы когда к нам обратно?

— Да я же только уехал.

— Ну, уехали, но вас уже сутки нету, все вас ждут обратно, — засмеялась она.

— Ладно, когда надумаю возвращаться, сообщу, — улыбнулся я и разъединил связь.

Да, Морки меня не отпускают, и мечта о том, что там все будет работать само, как часы, пока еще осуществляться не хочет. Но ничего, привыкнут. Думаю, пройдет какое-то время, и все будет управляться автономно.

Поэтому я с подвыванием потянулся и сел работать с данными для Лысоткина. Заняло это времени прилично, хотя и не так, как раньше. Все-таки современный искусственный интеллект в работе с данными может творить чудеса!

Результаты «академика Епиходова» получились очень достоверными… и ни черта не значащими для науки и долголетия. Ну вот ни коим образом. Просто, для того чтобы до этого докопаться, уйдет не один день въедливой аналитики.

Закончив, я еще раз попил чай, сходил в магазин за продуктами, следя за тем, нет ли вдалеке лже-Александра Епиходова. Вернулся и засел за подготовку скелета для нашей будущей статьи по антистарению.

И в это время позвонили в дверь. Я открыл. На пороге стояла Клавдия, державшая в руках тарелку с румяными пирожками.

— Здравствуйте, соседушка! — заулыбалась она так, что от этой улыбки можно было зажигать звезды. — Так хорошо, что вы приехали. А я же недоверчивая такая и позвонила Алене Петровне. Она сказала, что да, у нее некоторое время будет жить Сережа. А вас же Сергей зовут. А еще она сказала, что вы доктор! И что к вам можно во всем обращаться. Но я как-то растерялась и не спросила у нее, какой вы доктор, кардиолог или терапевт. Так что, извините, вы мне не скажете, какой именно вы доктор, Сережа? А то у меня давление уже два дня так прыгает. Я вот хотела бы посоветоваться…

— Почему же не скажу? Скажу, — добродушно улыбнулся я. — Я патологоанатом.

Соседка побледнела, ойкнула, и тарелка с пирожками упала на пол.

Глава 13

Остановившись перед знакомой дверью кабинета Лысоткина, я на мгновение замер. Мстительная улыбка появилась у меня на лице, и потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки, согнать ее и изобразить зеленого, наивного аспиранта.

Аспиранта, который капитально накосячил с заданием научного руководителя, теперь не знает, что делать, и жутко боится. Но проклятая улыбка никак не хотела уходить. Да уж, не актер я, отнюдь не актер.

Не успел я сосредоточиться, как дверь передо мной резко распахнулась, и появился Лысоткин собственной персоной, вылупившийся на меня ошалелым, медленно наливающимся яростью взглядом.

— А, явился! — свирепо закричал он при виде меня, переходя на визг. — Тебе когда было сказано прийти⁈

Я пожал плечами и честно ответил примирительным тоном:

— Вчера.

— А сегодня какой день?

— Восьмое число, — дисциплинированно подсказал я.

— Да как ты посмел не выполнить мое задание⁈ — гневно рявкнул Лысоткин. — И почему?

— Потому что Терновский забрал меня к себе и дал свое задание, — ответил я и посмотрел на него честными-пречестными и крайне печальными от такой вселенской несправедливости глазами.

— Какое еще задание? — снова возмутился Лысоткин.

Дверь соседнего кабинета открылась, и оттуда выглянула Лада Георгиевна Горобец — дама, которая на прошлой научной конференции села на мое место. При виде меня она недовольно поджала узкие губы, густо навазюканные бордовой помадой, и неодобрительно покачала головой: