Двадцать два несчастья 13 - Сугралинов Данияр - Страница 29

— Блин, что же делать? — растерялся он.

— Кажется, я знаю, — задумчиво сказала Маруся и подсветила фонариком от мобильного телефона. — Надо вот этот проводок вон туда накинуть.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Помню, как тетя Алена так делала, еще когда я маленькая была, — ответила Маруся. — Они специально снимали, чтобы, когда уезжают, не закоротило и ничего не случилось. А еще правую пробку подкрутить надо. Они ее выкручивают.

— Ну, ничего себе! — изумленно сказал я, торопливо прикручивая пробку и вешая на место проводок.

Тут Борька опять щелкнул выключателем, и в комнате загорелся свет.

— Вот видишь, как хорошо, мы уже со светом, — обрадовалась Маруся.

— Блин, да мы тут сейчас околеем, — проворчал Борька и неодобрительно посмотрел на Марусю. — Что-то мне твоя идея теперь уже не сильно нравится.

— Ой, сейчас понравится! — засмеялась она и скомандовала: — Там, за печкой, должны быть дрова. Алена Петровна всегда оставляет их в доме, чтобы были сухими, а то мало ли что. Так что печь мы сейчас сможем растопить, причем быстро.

— О, печь я топить люблю, — радостно сказал Борька. — Я когда на севере жил, мы в бараке сами топили, я разжечь могу что угодно и как угодно. Единственное, что мне кажется, дрова слегка отсырели, и нужна какая-то бумажка.

Он ловко соорудил в печи домик из полешек и, порывшись у себя в портфеле, обнаружил там какие-то клочки бумаги и квитанции, бросил их и поджег. Через несколько мгновений язычки пламени весело лизали бумагу, и потянуло дымком. Я надеялся только, что сверху труба не завалена снегом и мы здесь не задохнемся, но, видимо, все было в порядке, потому что огонь разгорелся хорошо и запах дыма вскоре полностью исчез.

Маруся ловко прикрыла заслонкой устье печи. Прошла буквально пара минут, и мы уже начали потихоньку раздеваться. Сперва сняли верхнюю одежду и шапки, затем наступила очередь стягивать свитеры, а обувь пока еще не снимали, потому что полы нагреваются, как правило, дольше всего. Да и обувь у нас была чистая, потому что шли по снегу.

— Ну что ж, — сказала Маруся, споро вытаскивая из пакета захваченную с собой снедь, — пока накрываю на стол, я бы все-таки посоветовала вам, мальчики, прочистить дорожку до калитки.

— Да зачем? — отмахнулся Борька. — Мы сюда пробились нормально, назад завтра утром тоже пробьемся, и все, уедем.

— А спорим, ты мне еще спасибо за это скажешь, — сказала Маруся, загадочно ухмыльнувшись, но почему, объяснять не стала.

Мы мудро решили с женщиной не спорить, оделись и, прихватив лопаты, которые стояли в сенях, пошли чистить дорожку во дворе. Работая, разговорились. Деревня была тихая, лишь кое-где мелькали люди, и даже между собой они почти не разговаривали.

— Почему они так тихо ведут себя, праздник же? — спросил Борька, который никогда не разбирался во всех этих народных гуляниях.

— Святой вечер, — объяснил я. — В это время собираются только самые близкие родичи. И сегодня несут вечерю, а уже основные праздники начнутся завтра, когда звезда взойдет.

— Ага, понятно, — глубокомысленно сказал Борька, хотя по нему было видно, что ни черта ему не понятно, и откинул еще пару лопат снега.

Когда с Марусиным заданием было покончено и дорожка, ровненькая и аккуратная, пролегла от входа в дом аж до самой калитки, мы вернулись обратно. Но неугомонная Маруся погнала нас еще прочистить за домом — к туалету. Я надеялся, что хотя бы Марусе туда бегать не придется, ей мы ведро в сенях поставили, но нам-то с Терновским надо было, поэтому, повинуясь команде, мы еще некоторое время позанимались снегоуборочным спортом. Затем, уставшие и довольные, ввалились в дом, где было уже так жарко от растопленной печи, что захотелось раздеться сразу.

Пахло полевыми травами, яблочной и грибной сушкой, а еще тушеным с чесноком мясом.

Стол ломился от домашней снеди, а посередине свирепо пыхтел старинный пузатый самовар, обдавая воздух ароматными парами душицы и мяты. Я помнил по той жизни и его, и то, как моя Белла всегда завидовала, что у Алены такая красота, доставшаяся ей от прабабушки.

Мы уселись за столом и начали отмечать Святвечер. Разговор тек неспешно. Я подумал, как же символично, что именно сегодня должна собраться семья. А ведь, получается, у нас и собралась семья: моя дочь Маруся, практически будущий зять Борька и я — мы все родственники. Конечно, они об этом не знают, но, видимо, подспудно это чувство у них возникало, иначе они бы не вырвались сюда именно в этот вечер, чтобы провести его со мной.

Жалко, что Сашка не здесь. Но, насколько я понял, сын активно пытается выстроить новую жизнь, и дай Бог, чтобы у них с Евой что-то получилось. Хорошая она девочка, умная и порядочная. Хотя, конечно, родичи у нее, мягко говоря, так себе. Не очень бы я хотел Сашке такого тестя, как Михалыч, и тем более такой тещи, как Фарида, но тут уж ничего не поделаешь. Главное, что у Маруси хорошие свекор и свекровь будут. Насколько я помню, у Борьки родители толковые.

Мы сидели, уютно болтали о всяких разных пустяках, шутили, немножко вспомнили академика, то есть меня. Маруся очень тепло делилась воспоминаниями из детства. Борька рассказал, как академик Епиходов его гонял, и как он лишь со второй попытки сдал у него, то есть у меня, кандидатский минимум по специальности, а какую-то статью я его заставлял раз пятнадцать переписывать, зато с тех пор он пишет статьи так, что те с первого раза залетают в любой самый лучший журнал. Посмеялись немного. У меня при этих воспоминаниях счастливо замирало сердце.

Эх, было же времечко!

Мы, когда живем в хорошие времена, обычно не замечаем этого счастья и не обращаем на него особого внимания. Думаем, что так будет всегда. Зато потом, когда эти счастливые дни проходят, когда уходят те люди, с которыми нам было весело и хорошо, начинаем вспоминать и грустить о былом, но вернуть уже ничего нельзя.

Я сидел и смотрел на родных и близких мне людей, на Борьку и Маруську, и думал о том, как же мне все-таки повезло вернуться в это человеческое тело и мало того — подружиться со своими детьми, вернуться практически в ту среду, где был. Да, сделаны только первые шаги, но я не остановлюсь, пока не дойду до конечной цели, ради которой меня вернули в этот мир.

И так мы разговаривали, а когда уже хорошо наелись и перешли к чаю, Борька не выдержал и сказал:

— А я все думаю, думаю по поводу Лысоткина, как с ним лучше поступить — ума не приложу…

И тут Маруся выпалила, не заметив даже, что перебила Терновского:

— Послушайте, а ведь Алена Петровна не просто так велела сюда приехать. И мы очень правильно сделали, что послушались ее…

Борька возражать не стал, потому что, как человек мудрый, понимал, что спорить с женщиной себе дороже.

Но Маруся не успокоилась и продолжила нагнетать:

— Нам нужно достать те малахитовые шахматы! Ради них мы приехали! И Алене Петровне обещали.

— А где они? — спросил я, не желая обижать дочь своим скепсисом.

— В шкафу, на верхней полке. Они там всегда у нее хранились, — ответила Маруся. — Надо достать.

Так как был самым высоким, я взял стул, залез на него и достал шахматы. Борька быстренько освободил край стола от тарелок с остатками еды, и мы положили находку туда. Маруся аккуратно протерла доску от пыли. И мы принялись рассматривать.

Ну что сказать? Шахматы как шахматы. Правда, доска была инкрустирована малахитом с латунью и перламутром, и выглядело это все, конечно, очень красиво и богато.

— Я представляю, сколько такие шахматы нынче стоят у антикваров, — задумчиво пробормотал Борька. — Зря Алена Петровна держит их здесь.

— Подождите! — сказала Маруся, продолжая пристально разглядывать доску.

Смотрела она так, что мы с Борькой, собравшиеся было сыграть одну партейку, к фигурам даже не притронулись. А Маруся тем временем протянула руки и повернула доску сначала так, потом эдак. Потом нажала на какую-то загогулинку, и доска вдруг раскрылась! А внутри обнаружилась небольшая выемка размером примерно с колпачок ручки.