Магазин волшебных питомцев 5 (СИ) - Гремлинов Гриша - Страница 2

— У-уть, — произнёс он утвердительно, с интонацией «ну привет, а я тебя тоже чувствую».

Пальцы дрогнули, и я, повинуясь чему-то древнему, тому, что было во мне ещё до полицейской формы, до кинологических курсов, до первого щенка на руках, — осторожно провёл подушечкой указательного пальца по его спинке.

Мех казался невозможным. По ощущению — как провести по облаку, если бы облако оказалось тёплым и шёлковым. Каждый волосок тоньше паутинки. Они пригибались от касания и тут же распрямлялись обратно.

Там, где прошёлся мой палец, шерсть вспыхивала. Крохотные искры рождались в глубине подшёрстка и поднимались к кончикам волосков, как пузырьки шампанского в бокале. Они гасли на поверхности с едва слышным «тинь-тинь-тинь», будто кто-то перебирал струны арфы величиной с напёрсток.

Зверёк закрыл глаза, уши сложил вдоль тела и слегка откинулся назад, подставляясь ладони. Хвостик полыхнул россыпью световых брызг, как бенгальский огонь.

— О-о-о! — протянул Архимед, подобравшийся по ветке почти вплотную. — Иск-р-р-рится! Дэнька, он иск-р-р-рится! Золото! Чистое! Бога-а-атство!

— Это мана, а не золото, жадная ты птица, — пробормотал я, но голос звучал мягче, чем я хотел.

Ладонь скользнула по спинке пушистика. Потом по голове, между ушами. Пальцы погрузились в мех. Уши от прикосновения чуть задрались вверх, и зверёк издал новый звук — тихую, мелодичную трель, которая не имела ничего общего с мяуканьем, мурлыканьем или каким-либо другим звуком, который я слышал от живых существ. Скорее это напоминало ветряные колокольчики, которые кто-то тронул подушечкой пальца.

— Нравится, значит, — я улыбнулся.

Межевик открыл один глаз. Фиалковый зрачок блеснул, и зверёк оттолкнулся задними лапками от моей ладони, взлетел, кувыркнулся в воздухе. И приземлился мне на плечо. Когтей я не почувствовал — лапки просто прижались к ткани куртки, как ладошки. Он сунулся мордочкой к моей щеке, влажный носик ткнулся в кожу. Усики щекотали скулу. Дыхание зверька было частым и жарким, как дуновение маленькой печки.

Я ощутил прикосновение к разуму.

Это оказалось настолько неожиданным, что я чуть не дёрнулся. Привык быть инициатором ментального контакта. Всегда я протягивал мост, всегда я стучал в дверь. Здесь дверь открылась с той стороны.

Межевик трогал мои воспоминания, скользил по ним, будто перебирая корешки книг на полке, и от каждого прикосновения по сознанию расходилось лучистое ощущение.

Он послал мне образ: «Рад, что ты зашёл. Приятно познакомиться. Ты хороший».

Волна почти родительской ласки накрыла меня, как одеяло накрывает уставшего ребёнка, и я моргнул, потому что глаза вдруг защипало.

Зверёк отстранился от моей щеки. Фиалковые глаза лукаво блеснули на прощание. Пушистый хвостик мотнулся, осыпав моё плечо искрами, как конфетти. И Межевик прыгнул.

Блестящая полоса прочертила воздух от моего плеча к ветке, потом к стволу, от ствола — вертикально вверх, в переплетение крон, туда, где бирюзовые и пурпурные авроры ложились на листья бликами.

Зверёк двигался стремительно, но я успел увидеть, как его тело размывается с каждым прыжком, теряя плотность, делаясь всё прозрачнее. Физическая форма таяла, возвращая энергию в оболочку пузыря, как река возвращает воду морю.

Последнее, что осталось — блестящий шлейф, повторяющий траекторию полёта. Он повис среди ветвей на несколько секунд и переливался оттенками от медового до белого, от белого до холодного серебра, а потом начал гаснуть. Последняя искра мигнула где-то под сводом крон — и всё.

Только плод покачивался среди листвы, с надкусанного бока капал янтарный сок, и на листе папоротника внизу осталось несколько тающих золотых точек.

Архимед молчал. Какаду сидел на ветке, хохолок прижат, голова чуть наклонена, и смотрел туда, куда ушёл Межевик.

— Улетел, — произнёс попугай наконец. — Красивый. Добр-р-рый. Жалко.

— Жалко, — согласился я.

Потому что — да. Жалко. Двадцать биологических лет этого тела и пятьдесят три года прошлой жизни, рабочие сапоги, казённый табельный Макаров, запах псины в служебном уазике, ночные дежурства, протоколы, допросы, и вот стою в светящихся джунглях внутри пространственного пузыря, и меня отпустило. Впервые за весь рейд по-настоящему отпустило.

Как будто волна света от Межевика смыла и усталость, и тревогу, и натянутое напряжение, которое я таскал с собой с момента входа в Разлом.

Мальчишка, подержавший в руках чудо. Прямо так и ощущалось.

Я позволил себе улыбнуться, потом тряхнул головой.

Хватит сантиментов. Работаем.

Звёздный зверь специально материализовался ради этих плодов — значит, мана в них упакована плотнее, чем сардины в банке. А всё, что содержит концентрированную ману, в хозяйстве приручителя лишним быть просто неспособно.

Повернулся к янтарному плоду и пустил «Оценку».

Плод Янтарного Медоноса. Качество: Редкое. Идеальный «энергетический батончик» для магических существ и основа для алхимических экспериментов.

Осторожно! Высокое содержание фруктозы и маны делают плод безумно вкусным. Не давайте переедать какаду. Серьёзно. Ему и так пора на диету.

— ЧЕГО⁈ — попугай распушился в два раза. — Птичка толстая⁈ Кто толстый⁈ Архимед — атлет! Модель! Стр-р-ройняшка! Жир-р-р — клевета! Подам в суд!

— Ты слопал полтарелки мана-тыквы за завтраком, хотя тебе полагалась четверть, — напомнил я, уже подтягиваясь к нижней ветке. — И украл кусок нектарного печенья у Маруси.

— Быстр-р-рый метаболизм! — парировал какаду, яростно хлопая крыльями. — Птичке нужна энергия! Птичка р-р-работает! Мозг! Главный ор-р-рган! Мозгу нужен сахар!

Не дожидаясь моего разрешения, попугай вспорхнул прямо к надкусанному плоду. Одной лапой он намертво вцепился в ветку, а второй по-хозяйски обхватил янтарный «персик» за уцелевший бок. Подтянул его к себе, примерился и вонзил клюв прямо в ту выемку, которую недавно оставил Межевик.

Раздался влажный, сочный хруст.

— Вкусно! — сообщил какаду с набитым клювом, закатывая глаза от удовольствия. — Слад-д-дко! Дэнька, отпад!

Он заработал челюстями с такой скоростью, будто боялся, что я прямо сейчас отниму добычу. Сок брызнул во все стороны. Густые, липкие капли потекли по его белоснежной грудке, мгновенно склеивая роскошные перья в неопрятные жёлтые сосульки.

— Архимед, ты же сейчас слипнешься, — вздохнул я, наблюдая за этим актом гастрономического вандализма. — Как лететь-то будешь?

— Пешком пойду! — прочавкал какаду, с остервенением отрывая новый кусок мякоти. Сок уже капал с его клюва на листья папоротника. — Нектар-р-р! Пища богов! Архимед заслужил! Пр-р-ремия!

Он заглатывал сладкую массу с жадностью изголодавшегося матроса, добравшегося до рома, совершенно игнорируя испорченный внешний вид. Пернатый аристократ на глазах превращался в чумазого поросёнка, но на его мордочке читалось кристально чистое счастье.

Я только покачал головой. Ладно, пусть жрёт. В конце концов, мана-сахар этому пернатому комментатору сейчас действительно не повредит, а мне нужно срезать остальные плоды, пока на их одуряющий запах не сбежалось пол-леса.

Начал карабкаться по стволу, подтягиваясь на узловатых наростах коры, которые здесь росли удобно, как ступеньки. Дерево Янтарного Медоноса было высоким и раскидистым. Толстые горизонтальные ветви расходились от ствола ярусами, и на каждом висело по два-три плода. Все полупрозрачные, размером с дыню-канталупу, с тонкой кожицей, сквозь которую просвечивала мякоть.

Я дотянулся до ближайшей ветки и осторожно открутил от черенка тяжёлый фрукт. Плод оказался упругим. Поудобнее устроился в развилке ветвей, прислонившись спиной к стволу. Любопытство, подогретое довольным чавканьем Архимеда, взяло верх. Я с хрустом впился в добычу.

Вкус взорвался на языке. Сок чем-то напоминал свежайший, только что выкачанный липовый мёд, но без приторной вязкости — прохладный, освежающий и невероятно насыщенный.