Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП) - Рид Маккензи - Страница 52

Он моргает.

— Я не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты потерял много крови. Слишком много. Это значит, что ты умираешь. — Мой голос повышается, и я наконец вырываю руку из его хватки, чтобы схватить аптечку.

— Я не умираю, — произносит он с той крохой силы, что у него осталась, а ее совсем немного.

B Я нахожу то, что искала: шприц с иглой, на который обратила внимание раньше.

— У тебя какая группа крови?

— Не знаю.

— Не знаешь? Как можно не знать собственную группу крови?

— Зачем?

— Потому что, если мы совместимы, я, возможно, смогу провести самое кустарное переливание крови в истории, — я поднимаю шприц. — Но моя кровь не подойдет, если у нас разные группы.

— Мне не нужна твоя кровь.

Его голос звучит безапелляционно. Мой же надломлен, слова застревают на грани всхлипа.

— Я пытаюсь тебя спасти.

— Ты уже спасла. — Он толкает мою руку к тумбочке, пытаясь заставить меня уронить шприц. От этого простейшего движения у него закатываются от усталости глаза, и с губ срывается болезненный стон.

— Ты не можешь умереть, — говорю я, и это звучит угрожающе жестко.

— Я не умру, — обещает он. Его веки трепещут и закрываются. — Мне просто нужно отдохнуть.

— Тебе нужна кровь.

Он заставляет себя открыть глаза.

— Мне нужно, чтобы ты осталась.

Я судорожно вдыхаю. Он ведь не может иметь в виду то, что мое тело трактует именно так, отчего по венам приливает жар. Но затем он повторяет это снова, еще тише:

— Останься. Я больше не хочу быть один.

За этими словами скрывается что-то большее, нечто такое, что царапает сердце. Я чувствовала себя такой одинокой после гибели родителей. Бездонная боль отступала лишь ненадолго, когда я была рядом с Кристал. Но последние несколько дней с Люком — это время, когда я меньше всего чувствовала себя одинокой за последние месяцы.

— Ты не один. У тебя есть я, — говорю я ему. Мне хотелось бы верить, что он просит меня остаться, потому что я нужна ему — именно я, здесь, рядом с ним. Но мне доводилось дежурить у постели пациентов на краю гибели. Простая правда в том, что умирать в одиночестве не хочет никто.

Но он не умирает. По крайней мере, так он говорит. Во всяком случае, пока.

— К тому же, — продолжаю я, давая волю привычке превращать всё в шутку. — Ты теперь вроде как мой единственный билет отсюда.

Его брови хмурятся. Он чувствует, что в моих словах что-то не так. Что меня здесь быть не должно. Но у него просто нет сил сообразить, в чем дело.

Не в силах сдержаться, я стираю последний мазок крови у него на лбу.

Он смотрит на меня снизу вверх.

— Ты выглядишь как ангел.

Эти слова звучат благоговейно, как молитва — так, будто они предназначались лишь для его собственных мыслей и не должны были коснуться моих ушей. Но теперь, когда я их услышала, развидеть это невозможно. Он произнес их заплетающимся языком, будто в бреду, как человек подшофе. Так говорят то, о чем наутро уже не вспомнят.

Но я-то точно не забуду.

— Я никакой не ангел, — отвечаю я, встречая его полусонный взгляд.

— Лгунья, — произносит он с нежностью в голосе. — Ты ведь названа в честь него. — Он договаривает мысль прежде, чем я успеваю сообразить. — Разве нет, Габриэлла?

Мой мозг замыкает.

— Как ты меня сейчас назвал?

— Прости, — бормочет он, и его веки окончательно опускаются. Он снова отключается. — Прости меня, Бри. За всё.

И он проваливается в глубокий сон, оставляя меня в полном оцепенении. В общем-то, нет ничего удивительного в том, что он знает мое полное имя. В конторе наверняка полно бумаг, где оно указано. Этот парень, ради всего святого, скорее всего, даже мой номер социального страхования наизусть знает. Но меня никто не зовет Габриэллой. Никто, кроме родителей. Все в моей прошлой жизни звали меня Габи. «Бри» был моим шансом стать кем-то совершенно другим.

Но так ли это на самом деле? Я только что зашила рану так легко, будто это было моим вторым я. Я вела машину в темноте — то, чего я не делала с той самой ночи. И я снова чувствую это глубокое жжение в желудке, которое, как мне казалось, исчезло навсегда. И всё это заставляет меня чувствовать изгнанный брат чертова дьявола.

Грудь Люка мерно поднимается и опускается, выражение его лица на редкость умиротворено. Я поднимаюсь на ноги, чувствуя необходимость выплеснуть нервозность. Теперь, когда я больше не согнута над Люком с иглами в руках, я оглядываю остальную часть комнаты. Она простая, со стенами из потрескавшейся штукатурки темно-бордового оттенка. На дальней стене висят листки бумаги — рисунки.

Их тут десятки, приклеенные облупившимся скотчем. Большинство выполнены воском, те, что получше — цветными карандашами. Последние кажутся более новыми, хотя у всех пожелтевшие края, а линии на бумаге поблекли. Все они чудовищные и жуткие. С существами, имеющими множество конечностей, когти, клыки или всё вместе. Некоторые покрыты шерстью, некоторые чешуей, некоторые похожи на животных.

Почему-то я знаю, что эти рисунки они с братом создавали в детстве. Это была его комната.

Полароидный снимок, приколотый к запыленному абажуру лампы, подтверждает мою догадку. Он выглядит древним, словно вещица из коробки со старыми альбомами на какой-нибудь распродаже имущества. На нем запечатлены два мальчика лет десяти на вид. Они не близнецы, но то, что они братья, не вызывает сомнений. Фотография черно-белая, с пожелтевшим от времени сепиевым оттенком. У них одинаковые носы и темные волосы. Я могу узнать в мальчике справа Люка лишь по ямочкам на щеках. Но другой мальчик выглядит таким… нормальным. Совсем не похожим на дьявола во плоти. Даже его широкая улыбка выглядит невинно на фоне озорной усмешки Люка.

Я подтаскиваю к кровати качалку из угла комнаты и сворачиваюсь на ней калачиком. Оперевшись головой о спинку, я смотрю на фотографию, пока сон не затягивает меня в свои безжалостные, полные кошмаров объятия.

Двадцать шесть

На дворе все еще темно, когда я просыпаюсь.

Я тянусь за телефоном, чтобы проверить время, прежде чем вспомнить, что отдала его Кристал. Кристал. Мое сердце сжимается при мысли о подруге. Надеюсь, она уже вернулась в верхний мир и получает помощь. Если и есть что-то, за что я цепляюсь, так это надежда на это.

Я заснула в линзах, поэтому мне требуется несколько раз часто моргнуть, чтобы прогнать жжение в глазах. Когда зрение наконец возвращается, первое, что бросается в глаза, — пустая кровать передо мной.

Пустая в том смысле, что Люка там нет.

Я соскакиваю со стула, суставы хрустят при движении. Всё тело ломит, а в довершение ко всему у меня затекла шея. Но это не мешает мне ворваться в закрытую дверь ванной. Душ включен, вокруг клубится пар. Споткнувшись о брошенную на полу одежду, я успеваю упереться руками в тумбочку. Я смотрю на джинсы и боксеры, а затем перевожу взгляд на затененный силуэт за шторкой душа.

— Люк?

Он не может быть на ногах. Этот парень был на волосок от смерти. Ни за что…

— Мог бы и постучать.

У меня возникает соблазн сорвать занавеску с петель, просто чтобы убедиться, действительно ли он здесь или я застряла в бесконечном кошмаре, который становится все страннее и страннее. Я открываю рот, но раздается лишь жалкий писк.

Он высовывает голову из-за занавески. Его лицо искажено усталостью, но это он. — Привет, Бри.

— Что ты делаешь? — я перевожу взгляд с открытой двери в спальню, где он умирал всего несколько часов назад, на него — живого и… ну, не то чтобы цветущего, но живого.

— Я принимаю душ, — отвечает он просто. Несмотря на небрежный тон, в его словах звучит боль. — Я старался не намочить твои повязки, но, кажется, получилось не очень.

Я не знаю, что и сказать. От нахлынувшего облегчения у меня кружится голова. Или, может быть, это пары́ вперемешку с тем фактом, что я до сих пор ничего не ела.