Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП) - Рид Маккензи - Страница 19

— Мне нужно вернуться на свое место, — бросаю взгляд на проход.

— Так скоро? — спрашивает она. — Ты заблудилась, дорогая?

— О нет. — Мой смех звучит неестественно сухо. — Я просто ходила в туалет. Мое место в соседнем вагоне.

— Нет, я не о том, что ты заблудилась в этом поезде. Я о том, что ты заблудилась в жизни.

Мягкость ее тона царапает сердце. Я судорожно ищу слова, чтобы возразить, но их нет.

— Есть немного, — признаюсь я. — Но знаете, молодость для того и дана, верно?

— Такая юная, — размышляет она. — Я ведь была в твоем возрасте целую вечность назад.

Как давно? — думаю я. — Мне кажется, я сама застряла в этом возрасте на целую вечность.

Она хмурится.

— Да, я вижу. В тебе чувствуется усталость, редко встречающаяся у людей твоих лет. Боль. Она исходит от тебя волнами. Ты не устаешь от этого?

Дышать вдруг становится так же трудно, как победить в олимпийском забеге. Ее простые наблюдения ранят до глубины души.

— Всегда, — шепчу я, словно признаюсь в чем-то еще — в том, о чем часто думала, но тут же отгоняла мысли, не успевая погрузиться в них с головой. Я так устала. Устала от кошмаров и горя. Устала от того, что едва могу сесть за руль без панической атаки. Устала от пустоты, которую раньше заполняла моя прежняя жизнь. Жизнь с ясным будущим, друзьями, партнером и живыми, здоровыми родителями. Я истощена. И если я хоть на минуту позволю себе осознать это, если не буду заглушать каждый бодрствующий момент работой, реалити-шоу и часами прокрутки соцсетей, станет предельно ясно, насколько сильно я устала. Настолько сильно, что уже не смогу продолжать путь.

— Никто не должен нести такое горе, — бормочет женщина, и ее глаза сияют сочувствием. Они светло-карие, с более темным ободком вокруг радужки — мамины глаза. Мои глаза. Меня поражает, как сильно она похожа на постаревшую версию моей мамы. На версию, которую я никогда не увижу.

Я не замечаю, как в какой-то момент опускаюсь на сиденье рядом с ней. Она достает из сумочки платок и протягивает мне. Мои щеки залиты слезами, которые каплями падают на подбородок. — Ты не заслуживаешь чувствовать себя так. Ты же понимаешь это, верно?

— Нет, — возражаю я. — Я заслуживаю каждую калю этого дерьма. Каждую секунду. Я заслуживаю никогда больше не чувствовать себя счастливой.

— О, милая, это неправда, — воркует мама. Но она не моя мама. Просто похожа.

Правда?

— Ты заслуживаешь забыть о боли, вине и горе, — говорит она.

— Я хочу забыть.

— Я могу помочь тебе, — предлагает она, и ее доброта кажется долгожданной переменой после сурового нрава Люка.

Люк. Мне нужно вернуться к нему. Наверняка, куда бы он ни ушел, он уже на месте. Мне нужно…

— Хочешь быть счастливой и легкой? — спрашивает она, беря мои руки в свои. Они не выглядят такими жилистыми, как мгновение назад. Они мягкие и теплые. — Хочешь раз и навсегда избавиться от боли и страданий?

— Было бы неплохо. — Мой голос звучит чужой. Он сладкий и призрачный, словно я напилась, чтобы утопить горе, но оно все равно прячется на дне бутылки.

Ее большой палец гладит тыльную сторону моей ладони.

— Скажи «да», и я все исправлю. Я могу сделать так, чтобы вся боль исчезла. Это будет маленькая сделка между нами.

Сделка. Тревожные звоночки проносятся в голове, пробиваясь сквозь туман. Я пытаюсь вытащить руки из ее ладоней, но хватка оказывается слишком крепкой и теплой.

— Тебе больше никогда не будет больно, — обещает она. — Ни от потерь, ни от любви, ни от искусства, ни от гнева. Ты будешь блаженно счастлива до конца своих дней.

— И сколько именно из этих дней ты ей милостиво оставишь?

Враждебность в голосе Люка разит сильнее пощечины. Нужной пощечины. Она рассеивает туман в моей голове и пугает женщину настолько, что я успеваю выдернуть руки из ее хватки. Стоит разорвать контакт, как прилив ясности полностью смывает сладкую пелену. Люк резко поднимает меня на ноги, вставая между мной и женщиной.

— Ровно столько, сколько пальцев на твоей левой руке, — отвечает она. Ее знакомое лицо искажается в быстрой обманчивой ужимке. Она не моя мама. Конечно же, нет. Это была уловка.

— Пять дней? — выдыхаю я. — Я была бы мертва через пять дней?

— Не мертва — счастлива, — возражает она, а в ее ставших черными глазах пляшет озорство, пока она с любопытством принюхивается к Люку. — Тебе бы тоже не помешало немного счастья, полагаю. Твое горе пахнет ничуть не хуже.

— Пойдем. — Люк ведет меня по проходу. Я роняю женский носовой платок на пол, и он безжалостно втаптывает его в грязь своими ботинками. Рукавом куртки я судорожно вытираю лицо, мокрое от слез.

— Как она это сделала? — спрашиваю я Люка, дрожа после всего пережитого. — Она выглядела как моя мама. Но она…

— …демон, — заканчивает он за меня, когда мы проходим через дверь в конце вагона и оказываемся в межтамбурном пространстве. Прежде чем я успеваю толкнуть дверь в наш вагон, Люк останавливает меня. — Она выглядела как ты, но постаревшая. Она играла на твоих эмоциях, и ты чуть не заключила сделку с демоном. Сделку, которая привела бы к необратимым последствиям.

Его голос дрожит от едва сдерживаемых эмоций. Мой — ничуть не тверже.

— Прости, я… — Я осекаюсь, не в силах договорить. Мне ведь действительно больше не хотелось чувствовать боль.

Словно услышав мои мысли, он смягчает тон.

— Это то, чем занимаются демоны. Они заманивают в ловушку, подсовывая тебе самое заветное. Но это лишь обман.

— Она сказала, что может забрать всю мою боль, — шепчу я, все еще ощущая манящий отголосок этого предложения. Вдруг, если я вернусь, еще не поздно согласиться?

Люк мягко берет меня за подбородок, заставляя встретиться с его тревожным взглядом. — Так они и работают. Заманивают. Как по-твоему, смогла бы она забрать всё? Даже плохое — это лишь ветка на дереве хорошего. Она не просто заставила бы тебя забыть боль — она стерла бы из памяти ту любовь, что эту боль породила. А эта любовь делает тебя человеком. Ты бы не умерла через пять дней. Ты бы потеряла свою человечность. А это гораздо хуже.

— И что тогда? — спрашиваю я, высвобождаясь, чтобы снова вытереть глаза. Наверное, мне стоило бы смутиться от того, что он видит мои слезы, но заставляет отвернуться вовсе не это. А глубина его взгляда и, что еще важнее, страх. Он боялся за меня.

— Обратной дороги не будет. — Его голос тяжело падает под грузом правды. — Потеряв человечность, ты больше не сможешь вернуться в верхний мир.

Меня передергивает.

— Никаких сделок с демонами. Поняла.

— Это касается не только демонов, — говорит он. — Чем дольше ты находишься в аду, тем труднее отсюда выбраться. И не только потому, что здесь опасно и шансы не стать добычей местных жителей не в твою пользу. Чем дольше ты здесь остаешься, тем больше твое существо адаптируется к условиям подземного мира ради выживания. Частички твоей человечности будут постепенно отпадать. А если пробыть здесь слишком долго, можно потерять ее целиком.

— Значит, у нашей спасательной миссии действительно есть таймер, — осознаю я. — Нам нужно успеть войти и выйти до того, как истечет время. Сколько у нас есть времени до того, как мы превратимся в монстров?

Он хмурится, явно недовольный таким определением.

— Не знаю. Неделя, если повезет. Больше — и все станет слишком рискованно.

— Ты говорил, что мы можем проехать в этом поезде два дня, и он доставит нас близко к логову Белиара. Два дня туда, закладываем два дня на саму спасательную миссию, потом два дня обратно. Шесть дней. Это как раз укладывается в неделю.

Он неохотно кивает.

— Это оставляет совсем мало пространства для ошибок.

Я открываю дверь нашего вагона и смотрю на него через плечо.

— Значит, мы не допустим никаких ошибок.

Прежде чем я успеваю сделать шаг за порог, Люк хватает меня за руку. В отличие от хватки той женщины, его прикосновение дарит успокаивающее тепло, а его пульс отчетливо бьется под ладонью. Или, может быть, он сжимает меня настолько сильно, что я чувствую собственный пульс. В любом случае, мне это даже нравится.