Неправильный. Трилогия (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 62

На въездных воротах машина притормаживает…

И смена караула сегодня прошла чуток пораньше, не в условленное время. Да и процедура смены тоже… несколько непривычная. Однако дежурящие у ворот солдаты по‑прежнему одеты в немецкую форму, а за их спинами висят обычные карабины «Кар.98».

Следующий пункт остановки – как и полагается, столовая. Тут тоже надолго не задержались. Мало ли… Повар ведь может и дежурному позвонить: куда, мол, делась машина с хлебом?

А вот дальше…

Новый пункт маршрута – автопарк. Вернее, старый: машина после столовой всегда сюда и возвращается, только чуток попозже. Но для дежурящего на стоянке солдата ничего особо удивительного в этом нет. Срабатывает привычный стереотип: хлебовозка вернулась – значит, скоро завтрак, скоро смена…

И он поднимает шлагбаум.

Как будет выдвигаться к аэродрому батальон?

Пешком?

Здрасьте… а автопарк на территории зачем существует? Тем паче что от Советов досталась весьма неплохо оборудованная стоянка, даже и с ремзоной! Навесы защищают машины от дождя и снега… а заодно – и от посторонних взглядов…

Поэтому никто не обратил внимания на то, что бывшие «грузчики» моментом переквалифицировались в минеров – и закладывают зажигательные мины в грузовики.

Закончив с этим, бывшие «грузчики» тенями метнулись по территории, на краткое время задерживаясь в некоторых местах, после чего, избавившись заодно от большей части своего груза, вернулись к въездным воротам. Прокрались вдоль стены, ненадолго задержавшись в паре мест, погрузились в вернувшуюся хлебовозку – и растворились в предрассветном сумраке.

А следом за ними, прихватив заодно пулемет, ретировалась охрана у ворот, бросив их на произвол судьбы. Аналогичная картина произошла и у запасного выхода. Правда, оттуда еще три автомашины зачем‑то выехали… Ну, мало ли… Может, приказ какой‑то получили, кто знает?

Можно встретить противника на поле боя. Там, где у него будет многократный перевес в личном составе, свобода маневра и громадное превосходство в вооружении. Его привезут туда на машинах, сытого и полного сил.

Можно занять оборону, расставить мины и попробовать успеть выкопать окопы.

Все это будет правильно и по уставу.

А можно заставить его топать от города пешком, голодного и злого. Его возможности, разумеется, будут меньше, но четыреста человек никуда не денутся…

Это, в принципе, тоже правильно и военной науке вполне соответствует.

«Действия взвода в обороне» – так, по‑моему, звучит этот пункт устава?

А еще можно заставить противника сидеть в обороне, поминутно ожидая какой‑то очередной пакости от неведомого врага.

Как? Да просто…

Когда мощные взрывы разметали в клочья забор заодно с остатками предрассветных сумерек, проделав в заборе две здоровенные дыры – что должен был подумать дежурный офицер?

Попытка нападения на часть – а у вас другой вариант имеется? Противник взорвал забор, чтобы иметь возможность атаковать казарму – что еще должен был подумать дежурный?

А когда откуда‑то со стороны близлежащих домов по окнам здания ударили длинными очередями пулеметы…

Поднятые по тревоге солдаты бросились занимать огневые точки на подступах к казарме, но… громыхнувшие в разных местах территории – и внутри самих огневых точек – взрывы заставили их вернуться в дом и занять позиции у окон и дверей, защищая здание. Да и раненых куда‑то надо было занести, не оставлять же их на улице! Убитым‑то все равно, но вот живых надо спасать.

А тут еще шарахнуло и в автопарке. Пламя от пожара выметнулось на добрый десяток метров вверх!

Посты у ворот не отвечали на звонки: скорее всего, там уже тоже никого не осталось в живых.

Прибыть в часть командир батальона в данных условиях, разумеется, не мог: дорога простреливалась пулеметчиками. Да и в городе начали то тут, то там раздаваться взрывы – это тоже не прибавляло уверенности.

Дежурный офицер отдал приказ перейти к обороне.

Так что поступивший вскорости звонок с аэродрома, где тоже требовалась поддержка, остался без ответа: самим бы выгрести, не до вас!

Наш трофейный автотранспорт оказался как нельзя кстати: уходившие от аэродрома ребята имели на руках несколько раненых – и тащить их далее вручную было бы весьма тяжко. А важный пленник, оказавшийся грузным дядькой в летах, и без того еле передвигался: не привык пешком ходить!

В общем, путь назад мы проделали достаточно быстро. Знакомые грузовики (пока там в автопарке поймут, что именно сгорело…), водители в немецкой форме, сидящий в головной машине унтер‑офицер (это я), убедительно отвечавший на все вопросы – и небольшая колонна следовала дальше. А в нужном месте все пассажиры покинули машины и скрылись в лесу. Машины же, отогнанные подальше, заминировали, и их водители вскоре присоединились к основной группе.

Теперь – идем тихо, до линии фронта тут совсем недалеко… И вскоре нас уже должны встретить бойцы, высланные нам навстречу.

Мы, как наименее перетрудившиеся, выдвигаемся вперед и бдительно изучаем местность.

– Елку на пригорке видишь? – тихонько спрашиваю я у лежащего рядом бойца.

– Есть такое дело…

– Добираешься до нее и осматриваешься. Если все чисто, даешь сигнал. Ветки не трогать – падающий снег можно засечь издали!

– Ясно, командир…

Полчаса ожидания – сигнал! Шапка, поднятая на стволе автомата. Значит, можно двигать дальше.

Все обошлось, нас встретили в условленной точке.

Ныкаемся всей толпой в лесу – и ждем ночи.

Вот правильно кто‑то сказал: «нет хуже, чем ждать и догонять».

Время тянется так медленно, что порою мне кажется, будто я вижу вереницу бредущих мимо нас минут. Грустной неторопливой колонной они поднимаются откуда‑то снизу на холм, переваливают через его вершину и так же неторопливо спускаются в овраг…

– Лейтенант!

Задремал я, что ли?

– Да!

– Мы выходим. Прикрываешь нас, потом по следам двигай, – это незаметно подошел Васнецов. Он ранен, левая рука перевязана.

– Есть…

Снова ждем…

И какое‑то странное предчувствие… Ощущение, словно на меня смотрят чужие глаза… через прицел?

– Марк!

Лемон возникает откуда‑то сбоку.

– Да, командир?

– Странное чувство у меня… Словно кто‑то в прицел разглядывает. Что это может быть?

Он присаживается на корточки и осматривается.

– Мне приходилось слышать… на финской ребята рассказывали… – он чуток приподнимается и еще раз оглядывается. – Показалось… Словом, так бывает, если на тебя смотрит чужой снайпер.

– А что ж тогда он не стреляет?

– Другого кого‑то ищет… Не ты ему сегодня нужен.

Спустя час мы перешли линию фронта.

Немца тут ждали с нетерпением и сразу же куда‑то уволокли. Забрали и наших раненых, всех пятерых. Да троих ребята потеряли в перестрелке с охраной… Тяжело нам дался этот выход!

Сидим в землянке у ротного, всех малость подразвезло от тепла и выпитых ста грамм. Говорить никому неохота, и ротный понимающе кивает. С расспросами не лезет: видит наше состояние.

Стук в дверь – на пороге появляется боец невысокого роста.

– Разрешите, товарищ лейтенант?

– Что у тебя там?

– Следом за ними, – кивает он в нашу сторону, – шел хтось‑то. Я, когда их встретил, на тропке растяжку поставил. Опосля уже, когда все прошли. Она сейчас и бумкнула! Секрет бы там выставить, товарищ лейтенант! Не ровен час…

– Некого мне ставить, Малышев. Итак уже народа – раз‑два и хорош! Скажи на посту, пущай смотрят там повнимательнее! – устало отвечает ротный.

– Я схожу, гляну… – понимаюсь с места. Васнецов согласно кивает: мол, валяй!

Сидим в окопе. Холодно, ветер иногда выскакивает из‑за пригорка – как разбойник с дубинкой, и точно так же старается ударить по неприкрытой щеке.