Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 49

— Придешь и узнаешь, — загадочно отбрила его Жанна.

Разошлись ровно в одиннадцать, чтобы дежурная не записала нас в нарушители тишины. Глеб поднялся первым, кивнув всем разом и еще раз мне отдельно. Вера на пороге сказала спасибо, а Жанна напомнила про субботу и пошла за ней, а потом обернулась и сказала:

— Кстати, не обязательно субботу ждать. Просто так заходите тоже.

Когда Денис с Ильей закрыли за собой дверь в тамбур, Кантемир наконец встал и осторожно потрогал губу.

— Ром, — сказал он, не глядя на меня. — Спасибо… Я, честно говоря, думал, вы все там останетесь. Ну реально, вы же веселиться пришли, а из-за меня… А вы за мной пошли. Короче…

— Не дури, куда мы без тебя, — сказал я, когда он запнулся. — Да и вообще, чем молоть ерунду, лучше спать ложись, так отек на губе быстрее спадет…

Спать мы легли, но проболтали в темноте еще часа два.

На следующий день, в воскресенье, настал мой час расплаты за инициативу на собрании. И, как бы ни хотелось спать, с утра я уже взял у дежурной ведро с тряпкой и пошел отрабатывать дежурство в комнату отдыха. Работы там оказалось всего ничего: расставить стулья, которые ребята, уходя, оставили как попало, протереть стол и вымести из-под дивана фантики и расплющенную крышку от лимонада. Справился меньше чем за час.

Побыть одному мне не дали. У телевизора спорили двое парней: здоровяк в растянутой футболке хотел смотреть футбольный матч, а до него хоть что-нибудь, а худой с толстой книгой на коленях требовал тишины, потому что в комнате у него спал сосед после ночной и храпел как паровоз, а на улице холодно и идти больше некуда. Марина Абдуллина из студсовета, зашедшая оценить мою исполнительность, послушала их с порога и решила все сама: до матча тишина, потом два часа телевизор, потом опять тишина. Здоровый согласился, худой посопротивлялся, но тоже кивнул.

Я тем временем домывал пол и в судьи не набивался. Только подумалось мне, пока выжимал тряпку над ведром, что если захочется в этом доме что-то поменять, хоть телевизор, хоть душ у Гинейтиса, одной речью не обойдешься, придется договариваться с каждым отдельно, как Марина сейчас с этими двумя.

— Гончаров, готово у тебя? — спросила Марина, оглядев стулья.

— Ага, почти.

— Ведро дежурной отнеси, — сказала она и черкнула в своей тетради.

Про вчерашнее я ей рассказывать не стал: вынести это еще и в студсовет значило бы разбирать все по второму разу. А Кану и одного хватило. Но с Корфом надо будет решать как-то. Оставалось понять как. Физически я, может, и окреп, но драться формально повода не было. Да и научиться сначала нужно, как правильно кулаками махать. Клепать доносы и жалобы? Тоже как-то гнило. Нет, бить Корфа придется его же оружием на его же поле.

С этими мыслями я отправился в свою комнату писать письмо Таське. Вышло оно на четыре тетрадных листа с обеих сторон. Комнату я ей описал вплоть до царапины на столе, соседа тоже, а про окно упомянул так: «Из окна видно полгорода и крышу соседнего корпуса, а вечером огни до самого горизонта. Гостей сюда пускают только до одиннадцати, а ночевать в комнате нельзя никому, даже сестре рекордсмена. Так что про приезд вот что: на зимние каникулы я сам приеду домой, а тебя в Москву возьму, когда потеплеет и будет что показать, кроме общаги. Это я тебе обещаю, Тась».

Конверт я опустил в ящик у почты в главном здании.

А в три уже стоял у высокого окна за лестницей, где никого не было, и набирал домашний номер. Трубку, конечно, взяла Таська и начала с главного:

— Так, Ромка! Ты мне письмо написал? Признавайся, написал? Учти, ты обещал, и если только не…

— Написал и отправил, — перебил я поток угрожающего красноречия, — сегодня. А ты сама-то как, к школе готова?

Голос у Таськи моментально скис и даже несколько растерял командные нотки.

— У-у-у… ну нашел о чем говорить. Что там интересного, это же школа. — И моментально перевела тему, пока я не спросил еще что-нибудь неудобное: — А мы карточку тебе выбрали, представляешь? Классная! Ты там косишь, один глаз направо, второй налево. А еще на свету прыщ на подбородке так хорошо видно, прям закачаешься! Я в письме пришлю, когда… — Тут послышалась возня и короткий вскрик: — Не, мам, ну я еще не все сказала! Погоди, это важно!

Я усмехнулся, слушая эту козу. Карточку она выбрала, надо же.

— Ты же хотела ту, где я нормальный, — заметил я, слыша, что Таська отвоевала трубку.

— Нормальных у тебя не было, — деловито заявила она, — я все пересмотрела. Так что скажи спасибо, что взяла не ту, где ты вообще спиной стоишь и задницу чешешь. Все, не могу говорить, тут мама уже кулаком угрожает — щас лупить начнет, а у меня натура нежная, могу не перенести.

Трубку мать у нее все-таки отобрала и тут же забросала новостями:

— Ромка! Ты вовремя, у нас тут полная кухня. Витек с Пашкой зашли, Паша завтра уезжает, вот и пришли попрощаться, а заодно тебя дождаться. Пирожки вон едят — я, как знала, напекла с утра. Ты сам-то там ешь нормально? Столовая как?

— Столовая, мам, нормальная. Сегодня кормили рассольником, кашей с маслом и куриными котлетами. Не такие вкусные, как у тебя, конечно, но жить можно.

Пирожки я представил себе так ясно, что сглотнул и переложил трубку в другую руку.

— Ну хоть не всухомятку, — вздохнула мать. — Тут тебе от Гриши Шульги письмо пришло, на наш адрес, я не открывала, вложу в свое, когда буду писать. Все, даю Витька, а то он мне в спину дышит.

— Гончар! — заорал Витек так, что я отодвинул трубку от уха. — Ну че, как там столица? Девчонки красивые?

— Очень красивые, — рассмеялся я, — две прямо на нашем этаже. Одна, Жанна, меня вчера чуть не силой танцевать вытащила, а я ей ноги оттоптал.

— И она тебя за это не прибила?

— Нет, еще и в гости нас позвала.

— Ну ты даешь, Гончар. Ладно, слушай про меня: я с понедельника тоже учусь, в крановом, батя все устроил. Год отучусь — и на кран. Чуешь? Настоящая работа! А ты там пять лет просидишь на жопе, ха-ха! — В трубке что-то стукнуло, зашуршало, и Витек крякнул: — Ой, извините, теть Оль. Ром, ты там?

— Ага, тут, Витек. Пока я буду просиживать штаны, ты там с крана не навернись. А то на девчонок сверху засмотришься — и привет.

— Не дождешься. Слушай, тут Пашка в ухо пыхтит, спрашивает, пускают ли к вам гостей. Он так-то только по субботам выходной, но грозится к тебе зимой прикатить. Прям настроился. Он же теперь курсант! Пофорсить, небось, хочет. К вам там пускают? Дадут ночку-другую перекантоваться?

Курсант. Это лето развело нас троих: Витька на кран, Пашку в мореходку, меня в Москву.

— Пускают, — улыбнулся я, хотя этого никто не видел, — вот только ночевать нельзя. Но это я у комендантши спрошу, она вроде такие вопросы улаживает. Если что, как-нибудь решим этот вопрос.

— Лады, так и передам. Все, давай, тут отец твой в очереди стоит! — Там началась какая-то возня, и я успел услышать Пашкин голос: — Я приеду, Ромыч! Жди!

Тем временем трубку взял отец и сразу спросил:

— Ром, с деньгами как, хватает?

— Хватает, пап.

Он недоверчиво крякнул, но спорить не стал. Голос у отца, в отличие от всех остальных, был серьезный и деловитый.

— Смотри, если что, скажи, не терпи, — предупредил он. — Завтра первая лекция?

— Ага, матанализ с самого утра, — подтвердил я.

— Ну и хорошо. Отучись неделю, потом расскажешь, что там за люди. Все, сынок, давай, а то дорого.

И, толком не попрощавшись, положил трубку — заботился, не хотел тратить мои деньги. Меня окутала странная нежность к этому немногословному, серьезному человеку, хоть я и не был по-настоящему его сыном. Но это он со своей рассудительной основательностью держал всю семью, давая незримую, но надежную опору, и я был ему за это благодарен.

Кире я позвонил следом. У нее там уже был вечер, седьмой час.

— Ром! А я думала, ты напишешь. Ну, звонок даже лучше, — сказала она, и по голосу было слышно, что ей хорошо. — Меня девчонки в бассейн затащили, тут через дорогу. Абонемент купила, теперь по утрам плаваю, представляешь?