Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл - Страница 58

После нескольких переносов и передумываний все наконец определилось: через три недели Рейчел приедет с Питером и останется на четыре ночи. Долго ждать, зато в остальном идеально. Перси с племянником и так отлично ладили, а Альцгеймер сблизил их еще больше. Я воспряла духом. Впереди, приближаясь с каждым часом, маячила моя волшебная фата-моргана — четыре дня подряд с Фрэнсисом.

Не то чтобы мы были совсем лишены друг друга. Вдобавок к потоку электронных писем, где я предательски жаловалась на свои мучения с Перси, мы тайком встречались на задах моего дома. Фрэнсис часто ездил из Лондона в Котсуолд-Хилс, чтобы следить за перестройкой своего амбара. Его маршрут пролегал в нескольких минутах от моего дома. Подъезжая к хедингтонской развязке, он звонил мне из машины. Если я не могла оставить Перси, он поворачивал направо, в сторону Челтнема. Если Перси сидел, поглощенный телевизором, он ехал прямо в Хедингтон, сворачивал на гравийную дорожку и останавливался у нашей задней калитки, в точности на том самом месте, которое выбрал Гарри, чтобы со мной порвать. Я садилась к нему в машину, мы обнимались и разговаривали. Нас манили предстоящие четыре дня. Мы походили на подростков, хотя не пытались заниматься любовью на заднем сиденье. Ему не терпелось показать мне амбар. И маслодельню постройки 1804 года, которая не использовалась уже сто лет. Я увижу, какая там вокруг красота, и познакомлюсь с архитектором. Я никогда не задерживалась в машине дольше чем на двадцать минут, и расставались мы с грустью. «Настало время и мне начать свой путь к закату»[50], — иногда говорил он, отдавая дань уважения Джойсу. Однажды, обнимая его на прощание, я с трепетом заметила, что в глазах у него блестят слезы. Потом стояла у калитки, маша ему, пока он сдавал назад по лужам, чтобы развернуться на узкой дорожке. Он посылал мне в открытое окно воздушный поцелуй и набирал скорость. И я возвращалась домой, к своим прежним обязанностям хранительницы и сиделки.

Но теперь во мне прибавилось бодрости и жизнелюбия. У меня было неясное ощущение нового будущего, двери, приоткрывшейся всего на щелочку, и сквозь нее мне смутно виделись горе и страдания, которые нам с Перси предстояло вынести до того, как это будущее воплотится. Слишком мрачно, чтобы над этим раздумывать. Мне следовало жить настоящим и быть Перси любящей женой — более оптимистичной и изобретательной, а прежде всего более доброй. Даже если мной двигало чувство вины, это не имело значения. Я привела в порядок дом, особенно гостиную и спальню Перси. Мы с ним выяснили, что́ он хочет смотреть по телевизору. Он не мог найти нужные передачи, не помнил, как они называются и когда их показывают. Ему нравилось в основном детское, некоторые мультфильмы, «Синий Питер»[51] и «про животных». Я составила расписание по каналам, так что теперь могла каждый день включать ему то, что надо. Это освободило мне больше времени для себя, но во второй половине дня мы обязательно смотрели вместе и обсуждали получасовое детское шоу. Это нужно было делать сразу. Восприятие увиденного и память о нем не удерживались в сознании Перси дольше нескольких минут.

Однажды приступ хозяйственной активности привел меня в сарай. Раньше, проходя по саду, я всегда исключала его из поля зрения. Слишком грустное напоминание о другой жизни. Теперь у меня хватило смелости подойти и отпереть дверь — впервые за полтора года. Я взяла с собой пылесос и ведро с моющими средствами. У меня не было веской причины устраивать здесь генеральную уборку. Я знала, что Перси никогда не вернется к работе, но притворялась, будто это не исключено. Случится чудесная ремиссия, и ему будет так приятно обнаружить, что его мастерская сверкает чистотой! Прибирая место, где он трудился, я еще одним способом проявляла заботу о нем самом, а сознание, что оно потихоньку приходит в упадок, легло бы мне на душу еще одним камнем.

В сарае было много мертвых пауков и их связанных жертв, подвешенных на рваной паутине, много комков пыли и сладковатый дух запустения. На верстаке — кружка из-под кофе с засохшим кружком плесени на дне. Тусклый желтоватый свет усугублял ощущение заброшенности. Лампочка под потолком силилась разогнать полумрак. Окна, в клочьях паутины изнутри и дождевых потеках снаружи, плохо ей помогали. Рядом с кружкой и тоненькой стамеской, последним инструментом, который Перси держал в руках, высился бархатный холмик. Развернув его, я увидела скрипку — копию обожаемого им оригинала, еще без струн и подставки. Она выглядела прекрасной, старинной. Темная приподнятая кромка по периметру подчеркивала ее плавные, чувственные обводы.

Взяв эту скрипку в руки, я почувствовала, что мои благие намерения рассеиваются. Человек, сделавший эту великолепную вещь, исчез. Пока я стояла в его мастерской со своим дурацким набором тряпочек, чистящих эликсиров и резиновых перчаток, другой человек, обмякнув в кресле перед телевизором, тупо пялился на картинки, которые не увлекли бы и пятилетнего. Меня захлестнуло отчаяние, и я невольно сжала скрипку сильнее. Это было бессмысленно, далеко за гранью рационального, но во мне вспыхнула горькая обида на Перси за то, что он разрушил нашу жизнь. Скоро мой неоплачиваемый отпуск подойдет к концу, и мне вряд ли позволят его продлить. Моя карьера преподавателя оборвется совсем. Никаких сбережений у нас нет. Придется жить на скудные государственные пособия. Наша будничная рутина изматывающе однообразна. Мы обречены на то, что все будет становиться только хуже — мало-помалу и с единственно возможным исходом. Нас губит его мозг, а не мой. Наши жизни потрачены впустую. Его скрипка была символом того счастья, которое мы потеряли. Внезапно во мне вскипело бешенство. Из ниоткуда вынырнуло ее имя. Взяв Гварнери за узенький черный гриф, я высоко подняла ее, чтобы изо всех сил разбить о верстак. И в это мгновение мой взгляд наткнулся на висящие на крючке фартук и защитные очки, которые надевал маленький Питер, когда Перси брал его с собой в мастерскую и находил ему какое-нибудь занятие. Он был с этим мальчиком так ласков, так трогательно его опекал, всегда готовый относиться к нему всерьез в их долгих разговорах! Даже сейчас Перси в его обществе излучал доброту. Какой прекрасный из него вышел бы отец! Воспоминание о том, каким он был, выдернуло меня из жгучей обиды за себя. Я опустила скрипку, помедлила, чтобы успокоиться, затем снова завернула ее в бархат. Со слезами раскаяния на глазах вышла за порог и принялась мыть окна — самоуничижение в безвредной форме. Потом заглянула к Перси и вернулась в сарай, чтобы протереть от пыли верстак с полками, разложить все по местам и пропылесосить пол.

Я завела дневник вскоре после того, как увидела своего будущего мужа играющим джаз в пабе на Каули-роуд. Мои записи были нерегулярными, и мне часто приходилось заставлять себя их делать. Но я старалась не бросать, поскольку, как Фрэнсис, считала, что почти вся жизнь тонет в забвении. Спасая фрагменты прошлого, я претендовала на более весомое существование. Я и раньше пробовала вести дневник — школьницей, студенткой и позже, когда мне было за тридцать, — но каждый раз прекращала через год-два из-за того, что не находила на него времени, или слишком уставала, или моя жизнь текла чересчур однообразно. Но теперь я твердо решила продолжать, пока не одряхлею. Как большинство тех, кто говорит сам с собой на бумаге, я не хотела кривить душой и при необходимости не стеснялась выставлять себя в дурном свете. В разные годы я читала кое-какие опубликованные дневники. Среди любимых был, конечно, Сэмюэл Пипс и еще один политик, Алан Кларк. Ни тот ни другой не боялись признать, что бывали порой расчетливыми лжецами, жадными, эгоистичными, тщеславными и отталкивающими. Я пыталась соответствовать их высоким стандартам — и не смогла. Меня начала волновать судьба моих дневников после моей смерти. Мне не хотелось, чтобы повзрослевший Питер узнал, как слаба я была. Под конец жизни у меня может не хватить силы воли на то, чтобы уничтожить развернутую письменную версию себя. Но если я собираюсь ее уничтожить, зачем тогда создавать? Постепенно мои дневники превращались в мое улучшенное отражение. Я не призналась бы себе в этом, но со временем мои записи перестали быть личными. Я ориентировалась на читателя.