Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл - Страница 43

Голова президента сослужила нам добрую службу. Мы наткнулись на ближний к маслодельне край ящика. Если бы монета упала орлом вверх, мы бы его пропустили. Было ясно, что быстро откопать его целиком не получится и что разумнее отложить это до утра. Но наше состояние не предполагало разумных решений. Я принес из палатки фонари, еще воды и наш последний ломоть хлеба. По дороге обратно я не смог совладать с собой и пустился бегом, как ребенок, которому пообещали заманчивое развлечение. Через полчаса нам удалось освободить ящик полностью. Мы прорыли в стенках ямы круговую канавку, а потом аккуратно обкопали свою находку со всех сторон. В половине восьмого, когда снова зарядил сильный дождь, мы вынули стальной контейнер и поставили его на траву. Затем голыми руками очистили его от липкой смеси глины, почвы и каменной крошки. Это оказался гладкий параллелепипед, похожий на чемоданчик без ручки. На боку у него были две защелки, покрытые белой пенистой массой, на ощупь твердой, как коралл. Стараясь вести себя профессионально, мы записали его размеры в блокнот. Шестьдесят пять на сорок, и двадцать сантиметров в высоту. Прикинули вес. Я назвал два кило, Роуз — четыре. Она сняла плащ и завернула в него ящик, я взял фонари и фляжки, и мы под проливным дождем возвратились в лагерь.

Наше измазанное грязью сокровище лежало между спальных мешков в убогом хаосе палатки. Оно имело зловещий вид, как высокотехнологичный объект неизвестного назначения, переброшенный сюда через световые годы другой цивилизацией. Пока мы дрожали в мешках, надеясь высохнуть перед сном, нам не оставалось ничего, кроме как смотреть на наш приз в луче одного из фонариков и пытаться забыть, насколько мы голодны. Но рядом с запертой коробкой, чье радиоактивное содержимое будоражило каждый нерв в моем теле, сон был невозможен. Девять часов до рассвета. Напрасно мы не захватили с собой в предвидении успеха бутылочку местного самогона. Некоторое время мы говорили о нашей экспедиции и о первоначальных сомнениях, о нашей победе, ощущение которой становилось все отчетливее, и о разных походных невзгодах, которые теперь воспринимались нами в комическом ключе. Помянули добрым словом «речку Вивиен»: то, что мы нашли ее и умылись в ней, добавило нам моральных сил. Ящик будет вскрыт в университетской библиотеке, в комнате для работы с документами, с помощью специалиста. Наверное, Вивиен тоже привлекла к делу какого-то знатока, потому что такого контейнера, как у нее, мы никогда раньше не видели. Потом, посреди фразы, Роуз многозначительно умолкла. Я подумал, что она сейчас сменит тему и скажет что-нибудь обнадеживающее о нашем будущем. Но ее дыхание приобрело знакомый ровный ритм. Я погасил фонарь.

Третью ночь подряд я оставался один в темноте. Разве мог я спать, когда «Корона», самый драгоценный документ в мире, лежала между мной и моей женой, словно ребенок, забравшийся ночью к нам в постель? Как у многих, лежащих во тьме без сна, мои мысли иногда обращались к смерти. Всю историю лет, отделяющих нас от четы Бланди, легко можно было бы свести к историям тех, кто умер раньше срока. Позади нас их громоздились целые горы: все эти жертвы глобального потепления, ядерных битв, гигантских потопов, рухнувших экономик, испорченной экологии, неукрощенных вирусов. Мои ученики думали об этих несчастных не больше, чем студенты Вивиен переживали за погибших от голода и мора в Средневековье, или за убитых в наполеоновских войнах, или за жертв Холокоста двадцатого века. У Фрэнсиса и Вивиен мертвецы толпились прямо за спиной. В пору их детства все еще хорошо помнили о долгой гражданской войне в цивилизованной Европе — она тянулась с 1914-го по 1945-й и унесла жизни десятков миллионов людей. Сами они были свидетелями искусственно вызванного голода, аннексий, геноцида, засух и жестоких локальных войн. Они наверняка понимали, что ждет впереди. Когда в начале двадцать второго века был зафиксирован рост глобальной температуры на два и четыре десятых градуса по сравнению с доиндустриальным уровнем, никто не удивился. И это несмотря на охлаждающий эффект недавних обменов ядерными ударами. Подобно нам, Бланди имели все основания считать себя живущими в конце времен. Что нас с ними и объединяет: хотя мы и думаем иногда о жертвах истории, это не мешает нам любить, играть, готовить себе еду, как-то выживать, учиться или, как Вивиен, Роуз и я, учить других, рассказывая им о Шекспире, Джейн Остин, Мейбл Фиск и прочих литературных гениях. Фрэнсис любил цитировать элиотовское «Научи нас вниманью и безразличью»[39]. Звучные слова, но пустые, потому что никто никогда не нуждался в этом уроке. Внимание нам не по силам. Мы зажаты между мертвыми и нерожденными, между прошлыми призраками и будущими, и они мало что для нас значат. То, сохранят ли Джек и Джилл свой брак, важнее того, что случилось при Фермопилах. На свете всегда будут чудаки, которые не могут вынуть голову из прошлого. Я включал в эту группу себя и соседей по коридору в университете, знающих все что только возможно о своих подопечных из шестнадцатого века. Но у нас нет выбора. В конечном счете и нам приходится хранить верность шумному и безжалостному настоящему.

Я почувствовал, как мое сердце забилось сильнее, словно кто-то или что-то за пределами палатки надвигалось на меня. Глупые страхи! Мне снова вспомнилась фраза Адама Смита «Бед в любой стране хватает». Но чтобы вовсе загубить рукотворными бедами целую страну, богатую идеями и материальными благами, надо очень постараться. То же самое верно и для планеты. Своей концентрированной глупостью мы погубили на ней многое, но не все. И это уже другая история — не мертвых, а потомков выживших, чьи судьбы укладываются в два простых невеселых слова: мы выкарабкались. Разоренные города возродились к жизни или появились заново еще где-то, как оно всегда и бывало. Значительные части базы знаний уцелели. Многие общественные институты просочились в щели между катастрофами. Люди живут в бедности — но живут. Когда идущая вверх кривая глобальных температур встретилась с идущей вниз кривой численности населения и промышленного производства, природа улучила этот момент и пробилась сквозь руины. Постоянное разрушение, постоянное обновление. Проплывите по чистым водам среди Котсуолдских островов и порадуйтесь тому, что начинает возвращаться.

Возможно, когда-нибудь мы потеряем интернет, или деградируем гораздо сильнее — до уровня крестьян, живущих натуральным хозяйством, или рассыплемся на отдельные группы охотников и собирателей, добывающих себе скудное пропитание из ущербной биосферы. Но я в этом сомневаюсь. По всему обитаемому миру разбросаны центры знаний. В нашем, на Пеннинах, лежат рассчитанные на долгое хранение иллюстрированные руководства с простыми пошаговыми инструкциями. Как добыть огонь высокой температуры; как расплавить песок с известью и содой, чтобы получить стекло; как шлифовать и полировать линзы; как сделать простой микроскоп и пользоваться им, чтобы изучать крошечных возбудителей болезней. Грамотные люди тоже останутся, пусть их и будет немного. Есть и другие справочники — по севообороту, уходу за детьми, книгопечатанию, правам человека, электричеству, мылу, блочным конструкциям, как сделать обезболивающее из ивовой коры, как соединить медь с оловом, чтобы получилась бронза, и по сотням других базовых операций, на изобретение которых ушли тысячи лет. С их помощью мы опять станем валить деревья, откапывать железную руду и ловить животных и рыб, расплодившихся в наше отсутствие. Совершим новый круг. И после каждого очередного провала или краха под бременем обстоятельств мы будем возвращаться с чуть более высокой точки. Взлетая и падая, мы по-прежнему будем выкарабкиваться. Как в ритме природы, весна — осень, когда земля делает вдох, а затем выдыхает углекислым газом. При возрасте нашей цивилизации в десять тысяч лет — один миг в истории Земли — мы еще не знаем толком наших циклов. Мой оптимизм говорит, что с каждым из них мы будем приспосабливаться и улучшаться. Прогресс медленный, и как это утешительно и обманчиво — отводить взгляд от индивидуальных страданий и думать в нечеловеческих природных масштабах! Через пятьсот лет где-то на планете, возможно, еще будет существовать кафедра литературы. А через пять тысяч? Через пять миллионов?