Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл - Страница 41

Когда мы преодолели шестьсот метров, я заметил, что Роуз отчаянно хромает. Она согласилась, что слегка прихрамывает. Наши спины, спины кабинетных ученых, гудели от непосильной ноши, и мы сделали привал на поздний ланч. Хлеб, протеиновый пирог, вода. Пока я помогал Роуз заклеить пластырем пятку, что-то угодило мне в глаз — насекомое или кусочек листа. Бережная операция по удалению инородного тела задержала нас еще больше, однако момент был трогательный. Когда мы достигли рубежа в тысячу метров, уже смеркалось, но вместо того чтобы разбить лагерь, мы продолжали идти. Нам повезло: последний отрезок пути, по гребню холма, оказался проще, и когда темнота сгустилась, мы остановились на ночевку неподалеку от Амбара — во всяком случае, по нашим расчетам. Мы были не то чтобы на поляне, но деревья здесь росли реже, и на несколько минут мы воспряли духом. Ни один из нас раньше не ставил палатку, если не считать единственной тренировки на лугу рядом с общежитием. Мы провели ее за неделю до экспедиции в разгар дня, но теперь, при свете налобных фонариков, дающих только узкие лучи, это заняло у нас полтора часа. Весь процесс с его неизбежными мелкими заминками испортил нам настроение, и мы начали сердиться друг на друга. Это раздражение не прошло и тогда, когда мы, в верхней одежде и с мокрыми холодными ногами, залезли наконец в спальные мешки, слишком усталые и расстроенные для того, чтобы возиться с плиткой и ужином.

Едва мне с грехом пополам удалось задремать, как Роуз разбудила меня и пожаловалась, что я храплю. Сама она тут же заснула снова. Я лежал на спине, наблюдая за мельтешением серых, черных и фиолетовых загогулинок под моими веками и вслушиваясь в шорохи ночной жизни поблизости. Мне вспомнился биолог, который хотел развести на острове волков. Вдруг у него все-таки получилось? Я открыл глаза. Зря он так поспешил отсюда сбежать. А мы зря взяли в палатку еду. Из-за тесноты мой локоть упирался в полотняную стенку. Ничего не стоит откусить. Я подвинулся к середине и сразу почувствовал знакомое тепло Роуз и ее дыхание на другой руке. Во тьме меня пронзило желанием, острым, как спица. В последний раз мы занимались сексом три месяца назад. Я помнил смутное разочарование, хотя обсуждать его мы не могли. Трудно вернуться к прежнему, к тому, что мы чувствовали когда-то в глубине души, к тем эмоциям, той спонтанной и безоглядной близости, которую мы сумели для себя сотворить. Я горько тосковал по всему этому и знал, что буду тосковать весь остаток жизни, если не обрету это снова. Но постепенно жалость к себе угасла, и я заснул.

Выглянув из палатки в семь утра, я увидел, что Роуз варит на походной плитке кофе из цикория, редкое лакомство. Мы приветливо пожелали друг другу доброго утра. На завтрак были снова хлеб с протеиновым пирогом и прелые яблоки, сохранившиеся с лета. Роуз не стоило их есть, потому что когда мы уже собрались в путь, она убежала в кусты, и ее стошнило. Я принес ей воды, стал ждать, когда она придет в себя, и тут меня ошеломила неожиданная мысль: я сижу на сыром бревне в саду Бланди. Судя по пологому склону впереди, дом стоял чуть дальше и левее. Калитка, через которую Вивиен спускалась к ручью, должна была находиться чуть более чем в ста метрах справа от меня. Мне представилось, как хозяйка усадьбы, тоже после утреннего кофе, с негодованием выбегает из Амбара, чтобы прогнать со своей лужайки замызганных странников. Я наделил ее ровным, четким произношением английской элиты двадцатого века, известным мне по старым фильмам. Вот я встаю и объясняю ей, что мы ученые из будущего, интересуемся стихами ее мужа. Но это ее не устраивает, и она не дает мне закончить. Уходите отсюда немедленно, говорит она. Нет смысла сообщать о моих чувствах к ней или о том, что я читал ее дневники и знаю даты и обстоятельства смерти ее самой и ее супруга. Непрошеные гости должны уйти и забрать с собой весь свой грязный скарб, включая лопату с вилами.

Роуз отдохнула в палатке и сказала, что готова. Мы обсудили наши недомогания. У меня болела спина, но глаз вернулся в норму, ее пятка позволяла идти, но запястье опухло из-за того, что она несла вилы. Я уже открыл рот, чтобы предложить ей свои перчатки на обратную дорогу, но осекся. Между двумя стройными белыми березами мне было видно что-то, что я принимал за часть крутого зеленого пригорка в отдалении. Затем я перенес вес с ноги на ногу, мой взгляд сместился, и я понял, что там такое. Это была часть покрытой мхом стены. Роуз тоже увидела ее и замерла. Мы медленно двинулись к ней, словно стараясь оттянуть разочарование. Палками мы расчистили себе проход в путанице жухлой крапивы, папоротника и терновника. Перед нами возвышалась полутораметровая стена из котсуолдского камня — одна из четырех, образующих большой прямоугольник с широким проемом на месте бывшей двойной двери. Под прошлогодней листвой чернели обломки сгнивших стропил. Черепица исчезла — вероятно, ее давно растащили на другие крыши. Просторный участок, огороженный стенами, колонизировали молодые березки и растения помельче. Мы спотыкались о битые кирпичи — должно быть, остатки внутренних стен. Где-то здесь Вивиен сидела за своим столом, мечтая о книге, которую никогда не напишет. Теперь густой мох превращал известняковую внешнюю стену ее кабинета в более сложную форму существования — растительную.

— Я уверена, что это маслодельня, — сказала Роуз. — А вон там наш угол.

Мы обошли здание снаружи. Я подумал, что Роуз права: сейчас я опираюсь рукой на то, что осталось от северо-западного угла. Роуз проверила это, вынув компас. По фотографиям и видео с телефонов нам было известно, как выглядела маслодельня: красивая постройка из тесаного камня, крытая каменной плиткой, с кремовыми оконными рамами и светло-голубой дверью. Резной флюгер на крыше изображал шуточную сценку: карету с лошадьми и разбойника. Гарри Киченер считал это строение более интересным, чем сам Амбар.

Я прижал один конец рулетки к углу, а Роуз отмерила четыре метра. Наше место оказалось в гуще колючего кустарника. Такой полезной вещи, как секатор вроде того, которым Вивиен срезала розы для украшения стола, у нас не было, зато мы купили в порту Мальборо ржавое мачете и кожаные рукавицы. Я пошел за ними обратно в палатку. По дороге я задержался, чтобы поискать Амбар, но нашел только обломки кирпичей и заросшие следы бетонного фундамента. Само здание, видимо, уничтожили или разобрали на стройматериалы. Возможно, военные превратили его в учебную мишень. Когда я вернулся к маслодельне, мы с Роуз принялись по очереди вырубать кусты. Мы хотели освободить круг диаметром около трех метров. Терновник рос густо, и его колючие ошметки летели нам в лицо. Мачете оказалось тупым. Я попробовал наточить его о камень. Для этого сгодился бы гранит, но вокруг был только мягкий известняк. Пока мы работали, начался дождь. На расчистку места для раскопок у нас ушло четыре часа. В палатке, дрожа от холода и почти не разговаривая, мы съели на ланч еще по куску хлеба и протеинового пирога. Запить их чем-нибудь горячим мы не могли. Плитка осталась под дождем, и разжечь ее было нельзя.

Лить перестало, и мы первым делом отметили на расчищенном пятачке линии восток-запад и север-юг. Когда я воткнул лопату точно в их перекрестье, она проникла вглубь всего на пару сантиметров. Почва у нас под ногами фактически состояла из переплетения древесных корней и побегов крапивы, прочных, как проволока. Мачете здесь не годилось. Действовать пилой было несподручно, но ничего более подходящего мы с собой не захватили. Мы возились в грязи, на четвереньках, прилаживая ее под неудобными углами. Корни становились чем дальше, тем толще. Мы подкапывали их снизу вилами, а потом выгребали землю руками, чтобы освободить место для пилы. Иногда удавалось приподнять корень лопатой, чтобы другой мог его перепилить. Через два часа мы углубились на тридцать сантиметров. Роуз предложила потыкать в яму палкой: если наткнемся на что-нибудь, у нас появится надежда. Но и это оказалось непросто. Вокруг валялось одно гнилье. Снова пошел дождь. Мы отпилили сук у карликового дуба, очистили его от боковых веток, заточили и вбили в землю лопатой, повернутой плашмя. Наш кол ударился во что-то твердое. Мы снова принялись рыть, грести и пилить и через два часа уперлись в каменную плиту. Ее невозможно было сдвинуть, а долбить пришлось бы слишком долго. Мозги у нас работали плохо, и мы не сообразили, что под ней ничего не может быть спрятано.