Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл - Страница 22

Она смолчала.

Поскольку Фрэнсис Бланди не подлил масла в огонь своими интервью или комментариями, через несколько дней ажиотаж схлынул. Рак поджелудочной свел поэта в могилу за три месяца. Еще до постановки диагноза он долго отказывался идти к врачу и сдавать анализы, так что болезнь наверняка точила его уже не один месяц. Вивиен выяснила, что шансы на выздоровление низки. Она была «парализована отчаянием». Когда Фрэнсис стал чахнуть и усыхать у нее на глазах после курса химиотерапии, которую не собирался повторять, он принялся работать еще усерднее и почти ничего не ел. Он охотно встречался с друзьями, включая агента и пиарщика, но не желал видеть в своем доме Гарриет Гейдж. Иногда он проводил некоторое время наедине с племянником Питером. Вивиен взяла себя в руки и отвлекалась тем, что готовила на всех. Фрэнсис смотрел, как едят гости, прихлебывал белое вино и говорил очень мало — только раз-другой спокойно обронил пару замечаний о смерти. Он не жаловался. В шестьдесят семь у него за плечами была «приличная дистанция», ему повезло добиться признания как поэту и найти любовь в лице Вивиен. Он сказал это, глядя на нее. «Я не могла смотреть ему в глаза, мне было так стыдно!» — написала она Джейн.

Вскоре необходимый морфий во все увеличивающихся дозах прикончил его работоспособность. О «Короне» он с Вивиен больше не заговаривал. Ее отказ разрешить публикацию поэмы, чтобы ублажить Фрэнсиса и опровергнуть домыслы конспирологов, мог означать, что она уже отдала свиток Гарри или кому-нибудь еще. Или просто упрямится. За три недели до конца, записала она, Фрэнсис был уже «в помутнении, почти неузнаваем, пугающе худ». Он часто пускался в тихие бессвязные рассуждения, то и дело возвращаясь к старой обиде 2013 года, когда его не пригласили выступить на похоронах Хини. Затем приходил в себя и, опираясь на подушки, редактировал три своих стихотворения — как выяснилось вскоре, последние. Джейн ехала из Шотландии, чтобы повидать брата и поддержать Вивиен. Ее ночной поезд из Форт-Уильяма прибывал в Лондон, на Юстонский вокзал, в восемь утра, и она должна была добраться в Амбар еще до полудня. Когда Вивиен заглянула к Фрэнсису в девять утра, он спал. В десять она заглянула снова, и он был уже мертв. Он лежал на спине, подняв руки над головой, словно сдаваясь. Наконец-то. К счастью, глаза его были закрыты. Потом она тешила себя мыслью, что ему удалось превратить в правду старую добрую ложь некрологов: «мирно, во сне».

Одна уважаемая организация по борьбе с цензурой сделала такое заявление: «Если покойный Фрэнсис Бланди действительно взял деньги у лоббистов ископаемого топлива в обмен на молчание о чрезвычайной климатической ситуации, это был плохой день для свободы слова в нашей стране». Ей вторил глава большого издательского дома: «Мы не знаем, продался ли он крупным нефтяным компаниям, но если так, я больше никогда не прочту ни одной его строчки». Если, если... Тонкая вуаль предположений плохо защищала посмертную репутацию Бланди. Но был и разумный скептицизм. Некий экономист в «Файнэншл таймс» рассуждал вполне здраво: «Считать, что нефтяной промышленности не до лампочки мнение поэта, даже самого знаменитого, о глобальном потеплении, — это невероятная глупость». Тем не менее подозрения некоторое время витали в воздухе, как дурной запах. Тремя годами позже, в 2020-м, один итальянский ученый писал: «То, что Бланди получил взятку за молчание, — интернет-мем, не опирающийся на факты. Эту гипотезу заронила в людские умы статья Г. Гейдж в „Гардиан“. Почему Вивиен Бланди не заступилась за своего мужа, остается тайной. Ведь у нее был экземпляр поэмы! Она могла бы раскрыть миру ее содержание и объяснить, почему ее не опубликовали».

Это звучало логично. Когда поэт умирал, на Амбар обрушился настоящий медиаураган, и дружественный издатель посоветовал Вивиен отключить домашний роутер. Она с охотой послушалась. Фрэнсис страдал, и его следовало защитить. Она сказала ему, что интернет пропал, но он отнесся к этому равнодушно. Он работал над своими стихами или дремал под действием морфия. Вивиен писала мейлы на телефоне и отправляла их с холма в поле за садом, где сигнал еле ловился. Изоляция была почти полной. Все в Амбаре сосредоточилось на Фрэнсисе и его убывающих силах, на его редких гостях и общем унынии. Слухи о подкупе со стороны нефтяных гигантов стали выглядеть неуместными. Для образованных читателей, которые любили стихи Бланди, эта история была просто очередным примером бесстыдной клеветы. Для тех, кто в нее верил, она добавила поэме блеска. Если ради того, чтобы не предавать ее огласке, пришлось выложить кругленькую сумму, значит, это исключительно сильная вещь. Когда еще поэзия обходилась так дорого?

У Вивиен дела приняли неожиданный оборот. Меньше чем через год после кончины Фрэнсиса — после похорон, большой поминальной службы в Саутуоркском соборе, документального телефильма и подготовки дополненного издания «Избранных стихотворений» почившего поэта — она сдала Амбар внаем. Накануне своего отъезда — мебель уже вывезли, оставив одни голые стены, и новые жильцы должны были заселиться в ближайшем месяце, — Вивиен при помощи Питера вырыла в саду яму для терьера по кличке Джек, умершего за два дня до этого. Они похоронили Джека рядом с его матерью, Кип. Вивиен переехала в Шотландию к Джейн Киченер, и они жили в гленуигском домике вдвоем до самого конца. Питер навещал ее несколько раз, а Рейчел — регулярно в течение всех оставшихся лет. Вивиен была рада смене обстановки и ландшафта. Она игнорировала все запросы от ученых и прессы. Вместе с Джейн они исследовали дикую природу Мойдарта, разные уголки Раф-Баундс[31]. Все секреты Бланди — или почти все — две эти женщины сохранили между собой. В 2038 году Вивиен умерла, и ее бумаги отправились в Оксфорд, чтобы присоединиться к архиву Фрэнсиса Бланди в Бодлианской библиотеке. Джейн умерла тремя годами ранее. Куда делись ее личные документы, неизвестно.

Я возвращаюсь к бурной неделе после публикации статьи Гарриет Гейдж. Сам поэт был вне досягаемости, но журналисты без труда выследили других участников Второго Бессмертного ужина. Джон Бейл и Тони Спаффорд не стали ничего комментировать, Грэм Шелдрейк тоже. Крис Гейдж отправлял всех к жене, которая мучилась угрызениями совести из-за того, что так подставила умирающего. Она тоже отказывалась говорить.

Уступчивость проявила только Мэри Шелдрейк. Недавно она выпустила роман в новом стиле — том, который сама себе обещала, — и критики с читателями приняли его прохладно. Любимый и ожидаемый ими ровный бесцветный тон исчез. Штампы никуда не делись, но этого было недостаточно. Ее манера изменилась радикально, а изменить свою публику они с издателем забыли. Мэри поняла, что ей придется дать задний ход, а до тех пор, видимо, решила оставаться на виду если не мытьем, так катаньем. Она заявила репортерам, что помнит каждую минуту того вечера и что он «преобразил» ее. В поэме Фрэнсиса действительно прекрасно описан мир природы, согласилась она, и раз мы должны ценить то, что имеем, и делать все, чтобы этого не потерять, то ее, пожалуй, и впрямь можно назвать «поэмой о климатических изменениях», хотя ей самой это в голову бы не пришло. Когда ее спросили, помнит ли она собственные высказывания Бланди на эту тему, она помедлила и ответила, что у него были на этот счет весьма категоричные взгляды. Меня восхищает ее такт.

14

Произошло нечто совершенно удивительное и волшебное, причем здесь и теперь — не в 2010-м или 14-м, а в нашем блеклом настоящем. Стояла июньская жара, и после занятий мы с Роуз решили искупаться. Был ранний вечер, и теплый воздух ласкал кожу, как нежный крем. Когда мы спускались по зеленому склону к песчаной бухте за факультетским общежитием, из-под наших босых ног поднимались ароматы нагретой земли и трав. Мы миновали будку спасателей и одинокий эвкалипт рядом с ней. Бухта, широкая подкова из мелкого розовато-желтого песка, была пустынна — только в полумиле от нас, у меловых скал на ее дальнем краю, играла в волейбол компания студентов. Мы разделись и вошли в воду рука об руку. Обычно я погружаюсь в море дюйм за дюймом, но сегодня эта спокойная голубая гладь будто звала к себе, и, зайдя чуть поглубже, я кинулся в ее объятия. Мы отплыли от берега на пару сотен метров — подальше от водорослей, скользя по прозрачной воде над редкими морскими черепахами, к знакомой отмели, которая не достигает поверхности. Прилив был где-то на средней точке, и мы оказались в воде по грудь.