Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 16

Я поднял руку, и очень быстро наступила тишина. После чего активировал конструкт, и чары перевода растянулись на всю площадь и дальше.

Говорить я собирался позже. Сначала полагалась демонстрация, и начать её пришлось с экспромта.

Ещё сверху, снижаясь, я прошёлся по поверхностным мыслям пресс-сектора и почти сразу наткнулся на заготовку. Иностранные журналисты из первой линии держали в голове один вопрос, отрепетированный до запятой: «Вы омолодили лидеров Китая и Беларуси. Почему вы обошли президента страны, на чьей стороне выступаете? Считаете ли вы его недостойным?» Под оба варианта ответа в редакциях лежали готовые материалы. Скажу «достоин», выйдет «Ангел покрывает Кремль». Уклонюсь, «Небеса вынесли приговор российскому режиму».

Признаться, план у меня был другой. Омоложение президента я приберегал на день подписания мира, наградой за результат. Но раз мне заранее выстроили вилку из двух вопросов, следовало выбить доску из-под неё до того, как прозвучит первый.

— Подойди, — повернулся я к президенту.

Он повернул голову. По мыслям я видел… он решил, что понадобился для какого-то объявления, и уже прикидывал слова. Он спокойно подошёл и встал в шаге от меня.

— Высшее исцеление — регенерация, — зелёное свечение окутало его с головы до ног. Площадь ахнула и замерла. Экраны ГУМа давали крупный план, и почти полмиллиона человек смотрели, как разглаживается кожа и как уходит седина. Свечение держалось секунд десять.

Когда оно погасло, у трибуны стоял мужчина лет тридцати пяти.

Он поднёс ладони к лицу, тронул щёки и медленно опустил руки. Площадь молчала ещё секунду, а потом восторженно закричала. Женский голос где-то у ограждений кричал «Господи, слава Тебе», и его подхватывали десятки других.

В пресс-секторе тем временем рушились заготовки. Я с удовольствием послушал, как редактор одного заокеанского издания диктует корреспонденту в гарнитуру: «Снимайте материал про недостойного, весь блок снимайте, срочно…» Вилка, которую мне готовили, сложилась, так и не раскрывшись.

— Времени у тебя теперь достаточно, — сказал я так, чтобы слышал он один. — Потрать его на людей.

Он посмотрел на меня и молча кивнул. Ему было что ответить, я видел это по глазам, но микрофоны стояли слишком близко.

А я слетел со сцены к первым рядам.

Первые ряды за сектором прессы отвели под тех, ради кого всё затевалось. Инвалидные коляски стояли в четыре линии, за ними каталки с лежачими. Списки собирали через московские больницы, но, как я понял по обрывкам мыслей, добрая половина этих людей приехала сама, из других городов, едва прочитав анонс.

— Сканер — диагнозис, — запустил я чары и пошёл вдоль линии.

Женщина лет сорока с рассеянным склерозом. Парень с перебитым позвоночником. Старик после двух инсультов, у которого слушалась только левая рука. Девочка с врождённым пороком сердца, синюшная от слабости. Я шёл, и за моей спиной вспыхивало зелёное свечение, и после каждой вспышки площадь взрывалась криком. Парень со сломанным позвоночником поднялся из коляски, постоял и упал, расплакавшись.

Старик с единственной работающей рукой после исцеления долго рассматривал правую ладонь, сжимая и разжимая пальцы, потом закрыл ею глаза и заплакал.

А у восьмой коляски я остановился.

В ней сидел мальчик лет восьми. Раскосые глаза за толстыми стёклами очков, приоткрытый рот… синдром Дауна читался с первого взгляда. За коляской стояла мать и нет слов описать выражение её лица. В нём читалась гамма эмоций. Усталость, боль, страх и… надежда.

— Диагнозис, — произнёс я… и никак не ожидал увидеть этого на Земле. Он показал искру.

Крохотную, сжатую в точку, полумёртвую искру неинициированного одарённого.

Я прогнал диагностику трижды, но ошибки не было.

Тогда я прошёлся сканером по остальным рядам и нашёл ещё четверых с нарушениями развития. Взрослая женщина с таким же синдромом, двое парней и девочка-подросток. В каждом из них тлела искра.

Картина сложилась быстро, и от неё стало муторно.

Инициация одарённых на Грее проходит в подростковом возрасте. И до этого возраста определить активируется ли искра практически невозможно. Однако даже неодарённые потребляют магическую энергию. Потому как она окутывает всю планету. И даже не видя потоков, человек за день может пересечь их огромное множество. Наверное, поэтому я никогда не встречал больных синдромом дауна на Грее.

Видимо на Земле, из-за отсутствия энергопотоков, произошла мутация. Лишняя хромосома, генетический сбой, причины здешней науке пока неизвестны. Врачи разводили руками, и винить их было не в чем. Причина лежала в слое, для которого у их приборов нет и никогда не будет глаз.

— «Сколько же вас таких по планете…» — пронеслась у меня мысль.

Этих пятерых я оставил напоследок и провозился с ними дольше, чем со всеми остальными вместе взятыми.

Перестроить тело оказалось задачей средней сложности. Правда пришлось погрузить их всех в трехдневный сон. Мозг предстояло достроить… миллиарды нейронных связей, которые за годы так и не сложились, должны были вырасти за трое суток. Если проделать такое с человеком в ясном сознании, он скорее всего не справится и умрёт. Цвета, звуки, лица, смыслы обрушатся разом, и психика просто не справится. Большой выброс гормонов, сбой организма, и привет инсульт.

Однако во сне мозг уложит новое сам, слой за слоем, в собственном темпе. Поэтому каждого из пятерых я сперва погружал в глубокий сон и только потом запускал регенерацию.

С искрами пришлось поступить жёстко. Я погасил их совсем, до тёмной точки, без права на возрождение.

Иначе было нельзя.

Инициировать? В мире без энергетического фона и без наставников? Первый же спонтанный выброс в школьном классе или в вагоне метро уложил бы вокруг новоиспечённого одарённого десятки людей. На Грее за погашенную искру меня прокляло бы всё магическое сообщество. Здесь это было милосердием, и другого выхода я не видел.

Матери мальчика я сказал, задержавшись на секунду:

— Он проспит трое суток. Не буди и не бойся. Потом ему понадобится твоя помощь, но самое тяжелое время закончилось. И через пару лет это он будет помогать тебе во всём.

Она попыталась поймать мою руку губами. Я мягко отвёл ладонь и пошёл дальше, потому что ещё секунда, и стотысячная площадь увидела бы, как у архангела дёргается лицо. Я тоже не железный.

За полчаса я исцелил без малого полсотни человек. Каждую вспышку площадь встречала криком, над головами качался лес поднятых телефонов, люди плакали, и где-то у ограждений молились вслух, не стесняясь камер.

Я вернулся на трибуну, и тишина установилась сама собой.

— Я — АРХАНГЕЛ МИХАИЛ, ПОСЛАННИК НЕБЕС И ПОСЛЕДНИЙ ИХ ВОИН.

Что началось на площади описать сложно. Над толпой поднялся гул, в него вплёлся женский плач и выкрики «спаси нас». Помолодевший президент повернул голову и уставился на меня, на секунду забыв про камеры. Про «последнего» я раньше нигде и никому не говорил, и он это отлично помнил.

Мысль объявить себя последним пришла ко мне вместе с духовной энергией. Раз молитвы кормят меня, пусть идут мне одному. Жадность? Возможно. Только от силы, способной останавливать войны, отказываются одни дураки, а я себя к ним не относил.

— Наверху шла война, — продолжил я, когда гул осел. — Она началась раньше, чем ваши предки сложили первые буквы. Мы сражались с силами, для которых у вас нет названий, и называть их я не стану… это знание никому из вас счастья не прибавит. Скажу главное. В последней битве воинство пало. Мы победили, но я остался один.

Площадь слушала так, что было слышно, как хлопает на ветру растяжка оцепления.

— Я долго спал. Война истощила мои силы. И когда я пробудился, спустился к вам, потому что услышал молитвы. Миллионы голосов просили остановить войну, и просили за детей, за соседей, за чужих солдат по обе стороны фронта. Над больницей в Будапеште я оставил слова о весах, на которые ложится каждое дело человека и каждое дело народа. Кто не читал — прочтите. Сегодня добавлю то, чего там не было. — Я выдержал паузу. — Весы уже качаются. И раскачивают их люди, которым нужна сама война, бесконечная и прибыльная.