Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн - Страница 7

По ходу дела германская Ostpolitik превратилась ещё и в теорию изменений, объясняющую не только пути, которыми демократии могут торговать с автократиями, но и способы медленно и тонко эти автократии менять. Эгон Бэр, давний советник Брандта, описал эту идею в знаменитой речи 1963 года[63], где использовал формулировку Wandel durch Annäherung («перемены через сближение»). Он утверждал, что, если Запад сможет снизить градус конфронтации, наладить взаимодействие с восточногерманским режимом и предложить торговлю вместо бойкота, станет возможным и «ослабление границ». Бэр никогда не призывал к бойкоту или санкциям против восточных немцев и редко упоминал о политических заключённых, хотя знал, что в ГДР они есть: Западная Германия часто платила[64] за освобождение диссидентов из тамошних тюрем, за период до 1989 года потратив на эту странную торговлю людьми более 3 миллиардов дойчмарок. Не говоря о заключённых или правах человека прямо, Бэр использовал «эмоциональную расплывчатость»[65] (как назвал это писатель Тимоти Гартон Эш), чтобы уклониться от темы.

Не все были так уверены в сделках с трубопроводами. Ричард Никсон всегда считал, что в действительности Советский Союз торгует и ведёт переговоры с Брандтом и Бэром с целью, как он выразился, «оторвать Германию от НАТО»[66]. Джимми Картеру, для которого приоритетом была защита прав человека, а не торговля, Ostpolitik не нравилась настолько, что в 1978 году, когда Советский Союз посадил в тюрьму двух диссидентов, Александра Гинзбурга и Натана Щаранского, он ввёл бойкот на продажу некоторых американских трубопроводных технологий Германии. Гельмут Шмидт, немецкий канцлер того времени, с негодованием называл Картера «проповедником-идеалистом»[67], ничего не знающим о России. Администрация Рейгана пошла ещё дальше: после объявления военного положения в Польше в 1981 году она ввела экспортный контроль над частью оборудования для строительства трубопровода, запретила американским компаниям над ним работать, а иностранным компаниям, участвующим в проекте, — вести бизнес в США. Все эти меры были радикальными по тем временам.

Никсоном, Картером и Рейганом двигали не враждебность и не чисто коммерческие интересы, а скорее соображения о политических последствиях торговли с автократией. Хотя Германия была главным участником сделки, газ экспортировался во многие страны, потенциально ставя весь континент в зависимость от доброй воли Советского Союза. Не станет ли он использовать трубопроводы для шантажа? Министр обороны Рейгана Каспар Уайнбергер вслух настаивал[68] на необходимости ограничить «советские экономические рычаги влияния на Запад».

В основе этого разговора лежал более глубокий моральный и политический вопрос: становилась ли советская империя сильнее и богаче благодаря торговле между Востоком и Западом? Со времён большевистской революции одной из открытых внешнеполитических целей Кремля был подрыв европейских демократий. В 1970-е и 1980-е годы СССР поддерживал террористические группы в Западной Германии и Италии, помогал экстремистским движениям на континенте и во всём мире, подавлял политическую оппозицию в Восточной Европе, включая ГДР. Тем не менее газ продолжал течь на запад, а твёрдая валюта — на восток, помогая Москве содержать ту самую Красную армию, с которой НАТО следовало быть готовым к бою, и тот самый КГБ, с которым соперничали западные спецслужбы. Если эта торговля приводит к усилению Москвы, действительно ли она выгодна? Каковы её скрытые издержки? Этот парадокс американской и европейской политики так толком и не разрешился ни за время существования Советского Союза, ни после его распада.

В 1990-е годы, в эпоху, когда большинство людей рассчитывало наслаждаться новообретёнными «дивидендами мира», а остальное время проводить за обсуждениями телепередач, какие бы то ни было скрытые издержки почти не упоминались. Это была эпоха Фрэнсиса Фукуямы: его эссе «Конец истории?» 1989 года для журнала National Interest было воспринято как наивное оптимистичное заявление, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров», что либеральная демократия победила, рано или поздно её захотят все, и не нужно прилагать особых усилий для её насаждения — достаточно набраться терпения, и благотворное влияние торговли и глобализации совершит чудеса. В действительности рассуждение Фукуямы было гораздо тоньше, но его упрощённая версия обрела популярность, потому что люди хотели, чтобы она оказалась правдой.

Этому не приходится удивляться: мысль о том, что либеральная демократия в чём-то предопределена и даже неизбежна, была чрезвычайно привлекательной. Жителям демократических стран она позволяла чувствовать себя добродетельными, поскольку они уже жили в идеальном обществе. Бизнесменам и банкирам, в то время только начинавшим расширять свои инвестиции в Китай и постсоветское пространство, она тоже поднимала настроение. Раз прежние моральные дилеммы, связанные с инвестициями в автократию, исчезли, им не нужно было ничего специально предпринимать, чтобы оправдать свои действия.

Примерно в то время старая формула Бэра Wandel durch Annäherung, «перемены через сближение», превратилась в Wandel durch Handel — «перемены через торговлю». Эта приятная рифма не только лучше звучала по-немецки, но и отражала реальность. Торговля между послевоенными демократиями Западной Европы в форме всё более связного общего рынка действительно принесла с собой мир и процветание. После 1990 года многие надеялись, что торговля обогатит и восточную половину континента и сблизит её с западной — политически и культурно. Формула Wandel durch Handel обрела популярность отчасти потому, что была удобна миру коммерции, — но и потому, что она описывала непосредственный опыт обычных людей.

Уверенность в эффективности торговли была так сильна, что некоторые быстро забыли о более жёстких мерах, которые также способствовали воссоединению Европы. В 2014 году Берлин отмечал двадцать пятую годовщину падения Берлинской стены, и я присутствовала на официальных торжествах, возглавляемых канцлером Германии Ангелой Меркель. Как живые символы победы в зале присутствовали Михаил Горбачёв и Лех Валенса. Однако президент Джордж Буш — старший, который фактически вёл переговоры о прекращении существования Советского Союза и распаде советской империи, почти не упоминался. Не уделили особого внимания и американским войскам, многие десятилетия помогавшим предотвращать советскую агрессию и по-прежнему расквартированным в Германии. Насилие, солдаты, армии и, прежде всего, ядерное оружие были вычеркнуты из истории.

Немцы верили, что их страну воссоединили торговля и дипломатия. Кроме того, они верили, что торговля и дипломатия в конечном счёте помогут нормализовать отношения между Россией и Европой. В то же время и по сходным причинам многие американцы и европейцы полагали, что торговля принесёт гармонию и в Тихоокеанский регион, интегрировав Китай в демократический мир. Их надежда тоже была небезосновательна: за власть в Китае боролись разные группы, и часть из них желала либеральных реформ. Как недавно написал учёный Джулиан Гевирц, китайские экономисты в ту эпоху поддерживали удивительно широкий круг контактов с западными, перенимая их подходы к анализу рынков и торговли, а также их понимание связей между экономическим ростом и политической культурой. Более либеральный, если и не совсем демократический, Китай[69] казался вполне достижимым, в том числе и многим китайцам.

Тем не менее, оглядываясь назад, поражаешься, как быстро многие западные аналитики и лидеры с разных концов политического спектра ухватились за самый оптимистичный из всех возможных сценариев. Уже в 1984 году, всего через несколько лет после начала реформ Дэн Сяопина, Рональд Рейган посетил Китай и в жизнерадостной, воодушевлённой речи заявил, что «обе стороны могут многое выиграть от расширения возможностей в области торговли, коммерции и культурных отношений»[70]. Он был уверен, что увидел признаки серьёзных перемен: «Первая инъекция духа свободного рынка уже оживила китайскую экономику. Я считаю, что это способствовало повышению уровня счастья в Китае и открыло путь к более справедливому обществу».