Некоторые вещи уже произошли - Замировская Татьяна - Страница 4

Элеонора порылась в карманах. Пусто.

– Надо выйти к машине и позвать на помощь, – сказала Элеонора. – А там разберемся, кто кому мама и что мы делаем в лесу. Больно?

– Больно, – ответила девочка и замолчала. Элеонора взвалила ее на спину и пошла непонятно куда.

Так она шла пять, шесть минут – пока не заметила, что из-за молчания ее мысли стали останавливаться, подтормаживать, вытекать из-под нее, как кровь. Элеонора подпрыгнула на мшистой лесной подушке, хорошенько тряхнув девочку Александру. Девочка застонала.

– Кто я? – спросила Элеонора.

– Мама, – ответила Александра.

– Послушай, – сказала Элеонора. – Я не до конца во все это верю, но фактически я вижу: какое-то нарушение памяти и правда есть, какой-то провал. Со мной точно что-то не так. Так что, если я снова все забуду, напомни мне. И скажи: нам надо выйти к машине. Чтобы выйти к машине, надо идти в сторону луны, в обратную сторону тумана. Я не уверена, что там шоссе, но, если долго идти в одну сторону, рано или поздно выйдешь к шоссе. Будешь напоминать?

– Да, – простонала Александра. – Больно. А скоро будет не больно?

– Вот дойдем, и не будет, – сказала Элеонора. – Разговаривай со мной, чтобы я не потерялась снова.

Элеонора рассудила так: даже если девочка бредит, в любом случае лучше верить девочке, потому что ей самой, Элеоноре, сейчас верить нельзя. По версии девочки, они ехали на дачу дружной огромной семьей, частью которой невероятным образом являлась Элеонора, потом что-то случилось, и они оказались в сумрачном лесу. Сама Элеонора помнила только сонную лунную Димину машину с противной Лизой, высматривающей в окне – что она могла там высматривать? свою тоненькую смерть? свою туманную сестру?

– Лиза, может быть, нам не по пути, – тихо сказала Элеонора, когда Лиза вывалилась в сени и начала засовывать свои костяные птичкины ноги в две перьевые колоды, каждая размером с дом. – Ты бы спросила, в какой район мы едем, кто где живет.

– Не важно, – сказала Лиза. – Мне по дороге. Это точно. Вот по той дороге, по которой вы.

И теперь: кровяная девочка, лесная подстилка, низкий масляный туман. Элеонора вдруг почувствовала, что девочка превращается в пустой травяной мешок с мышами, и снова тряхнула ее изо всех сил. Девочка заплакала:

– Больно! Я Александра. Ты моя мама. Ты потеряла память. Нам надо выйти к машине. Надо идти в сторону луны, в обратную сторону тумана.

Элеонора восхитилась: какая идеальная память у ребенка, несмотря на травму! Может, это и правда ее дочь. Ведь у самой Элеоноры всегда была отличная память. Она все не могла забыть, как эта горькая полынная Лиза смотрела на Диму и как хозяин дачи смотрел на нее, Элеонору. Тут же Элеонора вспомнила: памяти у нее больше нет, получается, не такая уж и хорошая у нее память, и человек она тоже не очень хороший – вместо того чтобы думать о том, как поскорей выбраться из леса и найти способ доставить девочку в больницу, она анализирует сальные пьяные взгляды с этой проклятой вечеринки. В голове вертелась не менее сальная и пьяная песня «Гражданской обороны», которую все зачем-то пели хором, – о том, как ходит дурачок по лесу. Интересно, зачем он ходит по лесу и ищет кого-то глупее себя? В лесу никого нет, только звери, и все они глупее, если подумать. Хотя, с другой стороны, в лесу всякий зверь точно умней человека. Стоп, какие звери, о чем речь.

– Александра, – она снова тряхнула девочку, вдруг почувствовав, что шарфик на ее маленькой пояснице пропитался кровью.

– Александра, – сонно отозвалась она. – Ты моя мама. Мы ехали на дачу. Дашка кричала. Папа в лес с нами не пошел. Ты потеряла память. Идти в сторону луны.

Шли, шли в сторону луны, дошли до мелкого ручья. Элеонора положила Александру на прохладный лунный мох, который был как мех (и тут же подумала: это цитата откуда-то, но откуда?), потом наклонилась попить, горло обожгло серебряным льдом. Подумала: надо промыть Александре раны, это наверняка чистый, целительный ручей, практически родник, серебро убивает микробов. Как бы столбняк не схватила девочка. Элеонора размотала шарф, прополоскала его в ручье. Потом начала раздевать девочку – та была уже без сознания или спала. В боку девочки торчала какая-то железка – или это было ребро, похожее на железку. Элеонора осторожно вытерла это место мокрым шарфом, потом начала обматывать шарф вокруг девочкиной груди. Девочка очнулась и стала кричать.

– Кто ты? – спросила Элеонора.

Никогда, никогда, никогда в своей небольшой странной жизни она не могла представить ситуацию, где она просто на секунду закроет глаза по дороге домой в теплом, мягком, как коровий живот, гудящем организме автомобиля – и вдруг очнется на берегу тихого туманного лесного ручья с голой окровавленной девочкой в руках.

Наверное, мне насыпали галлюциноген в вино, подумала Элеонора. Или грибы, чертовы грибы. Господи, пусть бы это только были грибы! Дима рассказывал ей – в прошлый раз (тогда они с Элеонорой не были знакомы, это было до Элеоноры, точно, точно, нечего и переживать) они на этой даче все дружно ели грибы, которые хозяин дачи насобирал минувшим летом в специальных полях, и потом было весело и страшно, и кто-то в панике убежал голый в лес, и над ним потом ужасно смеялись. В этот раз, кажется, грибов не было, все смирно, как школьники, по кругу курили мелкую едкую сигарету-самокрутку, но хозяин дачи – ведь он же принес ей отдельную кружку с грогом! Видимо, насыпал туда толченые грибы с той прошлой вечеринки, хотел посмотреть, как она голая в лес побежит, точно! Но теперь тут голая девочка. Какой ужас.

Элеонора поплескала девочке водой на лоб. Девочка очнулась.

– Александра, – простонала она. – Ты моя мама. Ты потеряла память. Я твоя дочка. Мне больно. Папа в машине. Ты меня любишь. Идти в сторону луны, придем к бабушке на дачу.

Элеонора плеснула водой себе на лицо.

– Я тебя люблю? – переспросила она у девочки.

– Больно, – ответила девочка. – Я тебя люблю, ты моя мама. Ты потеряла память. Папа говорит: всегда повторяй это, если мама спросила я тебя люблю.

– Тебе тяжело разговаривать, – сказала Элеонора. – Не говори.

– Тогда ты забудешь, – сказала девочка.

Я попала в фильм по Стивену Кингу, поняла Элеонора. Это у него вечно появлялись такие девочки, которые были все насквозь продырявлены, но при этом складно говорили и спасали мир. Эта девочка говорила как по писаному, будто заученные фразы. Может быть, она говорит правду? Элеонора вполне могла потерять память. Сколько ей лет?

Элеонора посмотрела на свои руки. Выглядят ли они в лунном свете как руки тридцатилетней женщины? Как вообще выглядят руки тридцатилетней женщины? Они должны быть морщинистыми? Пальцы Элеоноры были морщинистыми от полоскания в ручье.

Она взяла девочку на руки и пошла в сторону луны. Даже если девочка бредит, ее необходимо спасти. Если она не бредит и она действительно дочь Элеоноры – что ж, это тоже может оказаться правдой. Элеонора рассудила так: если она вдруг ни с того ни с сего оказалась в лесу с голой девочкой, эта ситуация точно ненормальная и сигнализирует, что у нее беда с головой. Если у нее беда с головой – а это в данном случае очевидно, – то она с такой же вероятностью могла и потерять память, отчего нет. А если она потеряла память, то она вполне могла оказаться в лесу с голой девочкой – причем оказаться каким-нибудь логичным способом (может быть, они пошли погулять в лес и заблудились, а на девочку напали злые волки, оставив в ее спине какую-то свою волчью запчасть), но забыть о нем начисто.

Элеонора старалась идти быстро, мысли в ее голове куда-то утекали, как туманное молоко, – ей казалось, что ее голова кровоточит туманом точно так же, как девочкина спина кровоточила не совсем туманом. Когда тумана стало слишком много и Элеонора поняла, что сейчас заснет на ходу, она хорошенько тряхнула девочку, мысленно ужасаясь тому, насколько естественно ее тело откуда-то вытащило из своей библиотеки жестов именно этот, самый бессердечный – но, может, и самый спасительный для них обеих – жест.