Полночный поезд - Хейг Мэтт - Страница 3

– Прошлой ночью ты мне приснился, – сказала Мэгги. – Мы оба вместе. Ничего особенного во сне не произошло. Но он был таким ярким. Время до Лондона. Мы были в доме в Брумхилле, болтали как ни в чем не бывало. Но мы были счастливы. Так счастливы. Какая глупость. Интересно, почему именно прошлой ночью…

– О, Мэгги. Мне мы тоже снимся.

– Обычно я не запоминаю сны, но этот сегодня утром вспомнила. Прости. Думаю, пора класть трубку. Уже перебор. Мне просто нужно было…

– Тебе просто… – Уилбур прервался.

Он хотел, чтобы она осталась на связи. Коротко услышать ее голос, а потом осознать, что все кончено, было настоящей пыткой. Но он знал: она ничего ему не должна. Жизнь была такой, какой была. Никто не мог изменить то, что произошло. А произошло много чего. Просто так всегда и должно было быть.

И все же он не смог сдержаться.

– Я бы хотел снова с тобой поболтать. Если ты не против.

– Хорошо, – ответила она слабым постаревшим голосом. – Я бы тоже хотела.

Фрагмент

Он положил трубку и понял, что ему не хватает воздуха. Как будто марафон пробежал. Но его внезапно охватило желание кое-что найти. Ему нужно было ее письмо. Доказательство их отношений, или, вернее, первое свидетельство их расставания.

Он много лет его не видел. Оно лежало под самой крышей, на чердаке, за дверью. Он пошел туда и, опустившись на четвереньки, забрался поглубже в чулан, минуя хаос из старых счетов, документов и бизнес-журналов. Пылинки кружились вокруг его головы, как миниатюрная галактика.

– Что ж ты делаешь, Уилбур? – пробормотал он про себя. – Старый ты дурак.

А потом он нашел его. По крайней мере, одну страницу. Последнюю. Он безуспешно пытался отыскать остальные, игнорируя стремительное ухудшение самочувствия. Теперь он еле дышал, а когда встал в полный рост, закружилась голова. Он собрался с силами и спустился вниз, держа в руках пожелтевший листок.

Последняя страница письма Мэгги

Непреодолимо далекое

Читая эти строки, Уилбур ощутил сильную боль в шее. Она побежала вниз по руке, и к ней присоединилось давление в груди. К тому моменту, когда он дочитал, боль настолько усилилась, что увела остальное на второй план, и все вокруг казалось непреодолимо далеким. Шатаясь, он вышел на улицу, чтобы позвать на помощь садовника Джоша, занятого садовым трактором. Уилбур добрался до лужайки и упал ничком, а письмо, которое он уже вряд ли перечитает, осталось в доме на кухонном полу.

Станция «Уилбур»

Уилбур не очнется в карете скорой помощи. Не очнется он и в больнице Бедфорда. Спустя минуту после полуночи его сердце стукнет в последний раз.

Он был мертв.

И самое интересное в смерти то, что, когда ты мертв, у тебя нет мысли, что ты мертв. Как и жизнь, смерть приходит сама собой.

Это не значит, что не было замешательства. Или тревоги.

Конечно, все это было.

Но сначала, сразу после смерти, он почувствовал свет.

Не тот белый свет, о котором обычно рассказывают. К нему не нужно было идти, он просто светил и все. Он был скорее мягким желтоватым сиянием, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотный слой облаков.

На мгновение он почувствовал спокойствие.

Гармонию.

Может быть, вот оно. Может быть, так и будет дальше. Вечное парение в золотом свечении. Душа, застывшая в счастливой пустоте.

Существование вне времени, давления или забот.

Но затем он начал падать, не имея под собой ничего, словно набирал вес, пока не приземлился обратно в себя. Или туда, где было как в себе самом. Вроде как в теле. Уилбур огляделся. Он оказался в каком-то более темном месте, но все еще мог кое-что разглядеть. Позади него обнаружилась стена из красного кирпича, внизу – брусчатка. Место немного напоминало первую железнодорожную станцию, на которой он побывал, но вместо «Шеффилд» вывеска гласила «Уилбур».

Его опыт смерти выглядел как железнодорожная станция.

Безлюдная платформа и вокруг – ничего. Даже поезда нет.

– Это… – произнес он на выдохе.

Но закончить предложение не смог, таким сильным было потрясение. Даже то, что он говорил, шокировало. В голове вибрировало, словно там грохотали гигантские космические оркестровые тарелки.

Мощеная дорожка заканчивалась неподалеку обрывом, ведущим к стальным рельсам и деревянным шпалам железнодорожного пути.

Нечто закружилось в воздухе у него перед глазами.

Небольшой прямоугольный листочек. Он протянул руку и поймал его. На нем было напечатано следующее:

– Здесь есть кто-нибудь?

Но никого не было. Оставалось только ждать.

Полночный поезд

Учитывая, что это была смерть, самым странным ему показалось то, что он впервые за много лет задышал полной грудью.

Это, очевидно, не было настоящим дыханием. Но ощущалось таковым. Словно мышечная память души. Таким же было ощущение собственного тела. Или нет. Оно казалось не совсем реальным. Тело, в котором он находился теперь, не болело и не ныло. Чувствовалось, что пальцам было бы легко играть на пианино.

Он посмотрел вниз и увидел, что на нем расклешенные джинсы, зеленая полиэстеровая рубашка с короткими рукавами и легкий пиджак с широкими лацканами. Пальцы ног торчали из сандалий, которые он не носил с семидесятых годов. И никаких мозолей. Он увидел свои руки, молодые и загорелые.

И кожа лица тоже была юной. Не совсем юной – ощущалась короткая щетина, – но подтянутой и относительно гладкой. За исключением густых бакенбардов.

Внутри бурлила энергия, совершенно удивительная. Как будто пламя, которое годами колебалось и гасло, вспыхнуло заново и теперь хотело, чтобы им восхищались. В этом и заключалась главная проблема жизни: она дает тебе новый день сразу после предыдущего, поэтому каждое чудо, достойное восхищения, становится нормой, которую легко игнорировать. Но теперь он снова почувствовал себя таким.

Живым.

И тут он что-то услышал.

Медленно усиливающийся шум.

Механическое пыхтение. Мощно нарастающий ритм, сопровождаемый свистом. Поезд.

Когда поезд приблизился, Уилбур увидел клубы пара. Паровоз. Он признал в нем трехцилиндровый пассажирский экспресс, за которым тянулись вагоны. В детстве у него был точно такой же, только игрушечный. Его гордость и радость. «Герцог Глостерский»[6]. Он выглядел точно так же, но был больше и сиял глубоким темно-синим великолепием.