Сорвать маску - Бёрн Рея - Страница 5

Румянец. Утренний свет. Господи.

— Я Аксель, — говорю я рыжей. — Можете пока посидеть под навесом.

— Аксель? — это уже не рыжая. Это она, говорит не поворачивая головы, будто в пространство. — Это имя или прозвище?

Я наклоняюсь чуть ниже, чтобы видеть её через салон. Рыжая между нами откидывается на спинку, не скрывая удовольствия от происходящего.

— Зависит от того, что тебе больше нравится, — отвечаю я, и это дерзость, и я вижу, как она чуть щурится, как будто решает, раздражает её это или нет.

— Мне нравятся имена, — говорит она. — Прозвища — для людей, которые боятся своего настоящего.

Мне хочется сказать ей, что она абсолютно права. Что я боюсь. Не имени, а всего остального — того, что за ним стоит. Но вместо этого я улыбаюсь, и это получается легко, потому что она только что сделала то, что делала ночью: укусила ровно туда, где больнее всего, и даже не поняла этого.

— Алексей, — говорю я. — Но все зовут Аксель.

— Все — это кто?

— Все, кто знает меня дольше пяти секунд.

— Мы знакомы десять. И мне пока нормально с «Алексеем».

Рыжая за рулём переводит взгляд с неё на меня и обратно — быстро, жадно, как зритель на теннисном матче.

— Это Лиза, — говорит рыжая. — Она всегда такая. Не обращай внимания.

Лиза.

Её зовут Лиза.

Я повторяю это имя про себя, беззвучно, и оно отпечатывается в мозге и в грудной клетке. Лиза. Девчонка с книгой. Девчонка из-под фонаря. У неё есть имя, и мне его только что подарили бесплатно, и я не знаю, радоваться этому или нет, потому что знать её имя означает, что она становится реальнее, а чем реальнее она становится, тем сложнее мне будет делать вид, что я просто парень на мойке, который видит её впервые.

— Лиза, — говорю я вслух, пробуя это на языке, и улыбаюсь. — Двадцать минут. Можете подождать вон там.

Рыжая выходит первая — уверенно, цокая по бетону, сразу к пластиковым стульям. Лиза выходит медленнее. Она выбирается с пассажирского, и я стою достаточно близко, чтобы почувствовать запах её шампуня — что-то лёгкое, ненавязчивое, ничего общего со сладкими духами подруги. Она проходит мимо, не глядя на меня. Нарочито не глядя. С прямой спиной и чуть вздёрнутым подбородком, как человек, который точно знает, что на него смотрят, и прикладывает все усилия, чтобы это не имело значения.

Это имеет значение. Я вижу, как она сглатывает, проходя мимо. Вижу, как её пальцы сжимаются на ремешке сумки.

Они садятся под навесом. Лиза скрещивает руки на груди. Стандартная поза — закрытая, защитная. Я знаю, что она на меня смотрит, даже когда делаю вид, что не замечаю.

Я начинаю мыть машину.

По радио включается один из тех треков, которые не слушаешь, а чувствуешь позвоночником.

И я начинаю двигаться. Не потому что хочу произвести впечатление. Не потому что знаю, что она смотрит. Я всегда так делаю — музыка играет, тело отвечает, и у меня нет кнопки, которая это выключает. Серёга за три года работы со мной перестал это комментировать. Сейчас он сидит на своём ведре, поднимает глаза, видит, что я опять завожусь, и качает головой с ленивой усмешкой.

Я вожу губкой по капоту и мои бёдра делают этот медленный перекат, тяжёлый, в ритм гитары, и я краем глаза вижу, как Лиза на пластиковом стуле под навесом меняет позу. Разжимает руки. Кладёт ладони на колени. Её подруга наклоняется к ней и что-то шепчет, и Лиза мотает головой, но не отводит от меня взгляда.

Я не должен этим наслаждаться.

Но я наслаждаюсь.

Не её реакцией — хотя, ладно, её реакцией тоже, — а самим фактом, что она здесь. Что она смотрит на меня и видит того, кого я не показал ей ночью. Ночью я был голосом и силуэтом, набором правильных слов в темноте. А сейчас я — вот. Мокрый комбинезон, губка, автошампунь, кудри в глазах. Всё настоящее. И она смотрит, и ей нравится, я вижу, что нравится, даже через показное безразличие, потому что безразличные люди не сидят с прямой спиной и расширенными зрачками и не сглатывают каждый раз, когда я наклоняюсь за шлангом.

Я перехожу к крыше, тянусь вверх, и комбинезон сползает с плеча. Не специально. Но я не поправляю. И когда поворачиваю голову, чтобы проверить, как стекает вода, — я ловлю её взгляд. На секунду. Может, на две. И в эти две секунды воздух между площадкой и навесом перестаёт быть просто воздухом, он делается гуще и теплее, и проводит уже не кислород, а что-то другое.

Потом она отводит глаза. Быстро. Слишком быстро.

И я возвращаюсь к машине. И продолжаю двигаться. И думаю о том, что через пятнадцать минут машина будет чистой, они уедут, и всё вернётся на свои места. Она будет девчонкой с книгой, которая ходит к фонарю. Я буду парнем с автомойки, которого она не узнала. Два мира, которые пересеклись на двадцать минут и разошлись.

Если только я не подойду и не заговорю с ней. Не как парень в шлеме, а как Аксель с мойки. Другие слова, другая дистанция. Посмотрю, как она отреагирует. Посмотрю, кто ей понравится больше.

Это нечестно, думаю я, отжимая губку в ведро. Это нечестная игра, потому что у неё нет всех карт.

Но машина ещё мокрая. А значит, у меня есть время, чтобы решить, собираюсь ли я подойти.

Я оборачиваюсь, чтобы взять полироль, и снова встречаюсь с ней взглядом. Она не успевает отвернуться. И я вижу в её глазах то, что видел ночью под фонарём, — этот голод, замаскированный под любопытство, эту тягу, которую она давит в себе обеими руками.

Я беру полироль и иду обратно к машине, и мне даже не нужно решать, потому что ноги уже знают, что после полироля я пойду не к ведру, а к навесу. К пластиковым стульям. К ней.

Потому что некоторые решения ноги принимают раньше головы. Я это уже проходил, сегодня ночью. Я подошёл к ней тогда. Подойду и сейчас.

Глава 5. Лиза

Он моет машину Ани, а я смотрю на его руки и ненавижу себя за это.

Нет, не за то, что смотрю. Смотреть — нормально. Люди смотрят на красивые вещи, это физиология, эстетическое восприятие, нейроны в зрительной коре и всё такое. Я ненавижу себя за то, как я смотрю — жадно, воровато, из-под опущенных ресниц, как будто краду что-то, что мне не принадлежит. За то, что каждый раз, когда он наклоняется или поворачивается, мой взгляд соскальзывает к расстёгнутому вороту комбинезона, к этому треугольнику обнажённой кожи, и я не могу удержаться.

— Ты пялишься, — говорит Аня.

— Я не пялюсь.

— Лиз. У тебя глаза размером с блюдца, и ты не моргала последние тридцать секунд. Ты пялишься.

Я моргаю. Демонстративно. Несколько раз подряд.

— Я просто жду, пока он закончит.

— Угу. И наслаждаешься процессом.

Я хочу ответить что-нибудь язвительное, но в этот момент он тянется вверх, протирая крышу, и комбинезон снова сползает с плеча, обнажая ключицу и начало татуировки — что-то вроде ветки, или нерва, или молнии, чёрные линии расходятся от ключицы вниз и исчезают под тканью. И его живот напрягается от движения, и я вижу, как прорисовываются мышцы под кожей.

Я отворачиваюсь так резко, что шея хрустит.

— Ты в порядке? — спрашивает Аня с ухмылкой, от которой хочется удалить её из друзей.

— Прекрасно. Просто шею свело.

— От усердного непялинья.

— Аня.

— Что? Он горячий. Это объективный факт. Ты не обязана быть роботом.

Я не робот. Именно в этом проблема. Если бы я была роботом, у меня бы не стоял перед глазами этот кадр — как он двигается, как его бёдра перекатываются в такт музыке, как он перебрасывает губку из руки в руку и ловит за спиной. Роботы не запоминают такие вещи. Роботы не чувствуют тепло внизу живота от того, как незнакомый парень моет машину.

Но я чувствую. И это сводит меня с ума, потому что недавно я уже чувствовала нечто похожее — сидя на лавке рядом с мужчиной, лица которого я даже не видела. Два раза за один неполный день. Два совершенно разных незнакомца. Что со мной происходит?

Он заканчивает с крышей и обходит машину, проверяя что-то. Потом берёт шланг и начинает смывать, и вода разлетается веером, и на секунду через струю проходит солнечный луч, и всё это — мокрый оранжевый комбинезон, брызги, его кудри, прилипшие ко лбу, — выглядит как кадр из фильма, который я бы никогда не призналась, что смотрю.