Интерференция - Бёрк Сью - Страница 3

Она была на самом деле. Я была клоном, как и большинство детей, правительство выбирало нас по положительным характеристикам и приписывало к какому-либо семейному клану. Но я действительно она – клон Н. В. А., который будут наказывать, когда умрет ее текущее воплощение. Никто не знал, кем является клон: только робот-свидетель хранил эту информацию, спрятанную за многослойным шифрованием. Но я каждый день видела ее лицо в зеркале.

К этому моменту я задыхалась от ужаса, мечась по маленькой игровой площадке: я была настолько расстроена, что вмешалась медицинская программа, и одна из моих матерей принесла прохладительный напиток. У меня якобы произошел выброс гормонов, что нормально для такого дня. Я получила лекарство и щедрую порцию сочувствия. Я снова смогла есть только спустя два дня.

Пока родные беспокоилась о моем здоровье, я два дня раздумывала над тем, что мне известно про Н. В. А. На празднованиях говорили, что она была холодной, рассудочной, упорной и жестокой. Чтобы спастись, мне надо быть такой же – и к третьему дню у меня сложился план.

Не прошло и недели, как я предстала перед моими отцами: в должной степени послушная и почтительная. Наш дом был абсолютно обычным, как почти все в нашем регионе: шесть семей, слуги и тридцать семь детей в автономном комплексе. Архитектурно он отражал наше местоположение – Гренландию. Стены напоминали деревянные панели, перед окнами висели оранжевые светящиеся шары, имитирующие солнце, которое зимой не поднималось над горизонтом. Официальная приемная отцов меня подавляла: высокие стрельчатые своды, элегантные складки драпировок, старомодная поблескивающая мебель…

Хотя мужчины казались старыми, позже я поняла, что они были среднего возраста или даже моложе. Один или два из них ненадолго приходили в комнаты девочек, чтобы поиграть, помочь с уроками или изредка разделить с нами трапезу. Это было вроде визита какой-то знаменитости.

Я тщательно подготовила официальное прошение, обрисовав свои успехи в учебе, заявив о глубокой любви к непростой грамматике и словарному запасу классического английского и расписав преимущества этого мертвого языка при поиске работы, полезной для семьи. Я не стала упоминать о том, что наличие профессии избавит меня от будущего одной из младших жен, – и тем более о том, что я смогу больше узнать о себе, о Н. В. А. – первый шаг к спасению.

Теперь мне предстояло узнать их реакцию.

После официального приветствия я повторила свое прошение:

– Наш дом посвящает себя языку. Я хочу специализироваться на классическом английском. Это трудный язык, но я готова прилагать все силы, чтобы его освоить.

Один из второстепенных отцов встал, готовясь говорить, то есть мне особого значения не придавали. Я испытала огромное облегчение: значит, они не знают, кто я на самом деле.

– Конечно, ты сможешь, Карола! – Он был не таким серьезным, как я ожидала. – Ты упорная и очень рациональная. У тебя большие успехи в изучении языков. Но тебе понадобится учить еще и историю, потому что классический английский – это история и его нельзя понять, не зная истории. Просто не будешь видеть смысла. Что скажешь? Хочешь изучать классический английский и историю?

Я почувствовала, что начинаю улыбаться, еще даже полностью не осознав, насколько полезно будет узнать как можно больше о прошлом и о себе.

– Я очень хочу изучать историю!

– Тогда решено. Будешь заниматься и тем и другим. Мы получим все разрешения. – Он обвел взглядом других отцов, а те кивнули с каменными лицами. – И мы уверены, что ты нас не подведешь. И себя тоже. Ты приняла правильное решение.

После этого меня отпустили. Должен был начаться ужин: для них в этой прекрасной комнате. Для меня ужин накроют на столе на кухне в девчачьем крыле. Выходя, я успела увидеть, какую еду несут двое матерей: мясо, суп, два вида овощей и рис. Ожидающая меня трапеза будет состоять всего из одного блюда, хотя его и будет вдоволь.

Хотя мне и напомнили, какое место в иерархии семьи я занимаю, я хотя бы перестала считаться ребенком – и будь я обычной женщиной, я была бы всем довольна.

Канал Н. В. А. всегда был открытым, непрерывным и односторонним. Наверняка она знает, что все смотрят ее глазами и слышат ее ушами, потому что она была такой же, как я, – пока внезапно не узнала, что не такая, как все остальные люди. Однажды в подростковом возрасте я в последний раз подключилась к ней и разделила ее заключение.

Она смотрит вверх, сквозь стеклянную крышу, наблюдая песчаную бурю. Тучи пыли проносятся на безумной скорости, оставляя за собой извивающиеся, подергивающиеся дюны. Воет ветер. Она дышит часто и громко. Эмодатчик в правом углу картинки показывает, что она близка к панике. Она живет в тюрьме – широкой бомбовой воронке, выбитой в живом камне, – и, возможно, знает, что в качестве наказания инфицирована патогеном, построенным так, чтобы вызывать страх. Она может бояться – вопреки разуму, – что крыша обрушится, и может даже знать, что эта эмоция искусственная и неуправляемая. Будет ли это еще болезненнее, чем настоящий страх?

Ее поле зрение дергается: взгляд мечется от одного предмета к другому. Кратер большой – два километра диаметром – и заполнен черными камнями, расколотыми бомбой. Она никогда не видит своих тюремщиков. Она нага и одинока.

Почти одинока. Что-то шевелится за одним из валунов. Она сжимается, готовая бежать. Это – громадный пес, и она перепугана. Он вспрыгивает на камень и лает, прижав уши. Она поворачивается – и изображение дико прыгает: она бежит в поисках укрытия.

Ее взгляд резко крутится: она падает и вскрикивает от боли. Она поднимается, смотрит на свою ногу – и грязные пальцы смахивают песок, открывая неровный кровоточащий порез. У нее за спиной пес рычит – и она снова бежит.

Наконец она прячется за каким-то камнем: глаза у самой земли. Она задыхается и ежится.

В этот момент я прервала трансляцию.

Нам говорили, что она это заслужила, и кое-кто смотрит все это постоянно, но для того в классическом английском есть слово: «порнография».

Под таким стрессом никто долго не проживет. Когда наступит время замены, за мной придут.

Я пыталась узнать больше о Н. В. А., о себе, найти подсказку, которая помогла бы мне избежать такой участи.

Официальные источники мало что дали. Никаких данных о детстве Н. В. А. не существовало. Она создала успешное дело в пищевой промышленности и в какой-то момент начала добавлять к своим продуктам белок, который медленно разрушал ствол головного мозга, превращая людей в овощи. В конце концов осталось слишком мало здоровых людей, которые могли бы помогать друг другу, и они все умерли, когда цивилизация превратилась в кошмар. Мне невыносимо было читать подробности.

Я сделала это – или, точнее, моя латентная личность была настолько извращенной и порочной, что я могла бы такое сделать. Предположительно моя ДНК содержала этот дефект. Но лично я ничего не сделала – и меня растили добродетельной. Меня накажут, как Н. В. А., за то, что я сделала бы, просто потому, что кого-то надо наказывать.

– Дура, – сказал один из моих отцов, самый молодой и нетерпеливый. Другие отцы относились к нам так, как большинство мужчин относились к женщинам, – всего лишь снисходительно. Сестра, к которой он обратился, пристыженно опустила голову. Он редко нас навещал – и появление его невысокой широкоплечей фигуры на пороге нашего крыла никогда не предвещало радости. – Марс? Ты не знаешь про Марс? После всего, что мы сделали для этой планеты, она взбунтовалась. Мы им помогали, а они ничем не расплачивались. Ты не знала? Я отправлю тебе урок истории. Ты… вы все, дуры, извольте его прочитать. Будет проверка.

Я сидела рядом с ней. Когда он ушел, я пробормотала:

– Никто не потрудился нам рассказать, ты не виновата.

– Точно, – согласилась еще одна сестра.