Груз с особой печатью - Тамоников Александр Александрович - Страница 1

Александр Александрович Тамоников

Груз с особой печатью

© Тамоников А.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая

С задания Глеб Шубин и оставшиеся в живых разведчики его группы вернулись в часть только спустя сутки после приземления самолета, в котором они летели в Сандомир. Освобожденных польских детей и женщин сразу же отвезли для восстановления в госпиталь, и о них и их дальнейшей судьбе Глеб больше никогда ничего не слышал.

С пленными пришлось повозиться – никто, кого они спрашивали, не знал, куда конкретно надо их отвести, чтобы допросить. В конце концов, доктора-изувера и его помощницу сдали на руки сотрудникам СМЕРШ. Глеб подробно объяснил, где он и его бойцы спрятали документы, изобличающие деятельность так называемого доктора, и объяснил сотрудникам СМЕРШ, где они могут найти живых свидетелей фашистских злодеяний.

Вся эта суета с детьми и пленными продолжалась до полудня, а когда она закончилась, разведчикам хотелось только одного – добраться до своей части и хотя бы немного поспать. Все валились с ног от усталости после нескольких дней, проведенных без сна и в большом напряжении.

Попробовали искать попутку, но им сказали, что машина в нужную им сторону ушла час назад, а следующая будет только к вечеру.

– Если хотите уехать раньше, то лучше идите к выезду из города на контрольно-пропускной пункт, – посоветовал им один из офицеров снабжения. – Там можно попытаться поймать машину и уехать с пересадками.

Глеб задумался. Ехать с пересадками зимой – то еще приключение. Выкинут где-нибудь на перекрестке дорог, и будешь стоять, мерзнуть и ждать машину в нужном направлении. А когда она проедет – это еще вопрос.

– Нет, на попутках мы не поедем, – решил Шубин. Он немного подумал и предложил своим разведчикам: – Идемте поищем, где можно поесть и согреться. А там будет видно.

Глеб хорошо говорил по-польски, и поэтому они хотя и с большим трудом, но нашли квартиру, хозяйка которой за плату согласилась накормить их горячим супом и выделить угол для отдыха.

Поели, но отдохнуть у них так и не получилось. В квартиру вошел комендантский патруль, в который входили одни поляки, и потребовал у разведчиков документы. Но ни у Шубина, ни у остальных разведчиков документов не оказалось, и их отвели в комендатуру для выяснения личности и обстоятельств их пребывания в городе.

– Если вы советский разведчик, то отчего на вас немецкая форма? – допытывался у Глеба старший патрульный.

Глеб, как мог, не вдаваясь в излишние подробности, объяснил, при каких обстоятельствах ему пришлось переодеваться в немецкую форму, но его слова не убедили поляка, и тот, пока разведчиков вели по улице, все время подозрительно косился на Шубина.

– Вот чудак человек, – усмехнулся Теплицын, когда Глеб объяснил ему, что беспокоит поляка. – Были бы вы, товарищ капитан, немецким шпионом, так разве бы стали напоказ ходить в немецкой форме?

– А ты ему сам это объясни, – посоветовал радист Жданович и поинтересовался у Шубина: – Как думаете, товарищ капитан, когда все выяснится, нам отдадут наше оружие и рацию? Мне за рацию начальство голову оторвет, что не сберег. Будь мы фрицы или диверсанты какие, разве бы так просто отдали бы им наше оружие?

– Точно! – заметил Теплицын. – Чудные они, эти поляки.

– Отдадут, не переживай, – успокоил радиста Глеб. – И рацию, и оружие.

Пока поляки выясняли, что да как, пока связывались с местным советским штабом фронта, а те, в свою очередь, со штабом 3-й гвардейской танковой армии, наступил вечер. Дверь камеры, в которую посадили разведчиков, открылась, и кто-то по-русски сказал:

– Выходите, товарищи.

Извиняться перед ними никто не стал, но Глеба это совершенно не волновало. Он понимал, что время сейчас такое, когда под подозрение может попасть каждый – будь то мирный поляк или советский разведчик.

– Теперь можно и на контрольно-пропускной пункт отправиться, – потягиваясь и зевая, сказал Савельев.

В отличие от Глеба, остальные разведчики успели немного поспать, хотя в камере, куда их поместили, было довольно прохладно, и народу, кроме них, было, как селедок в банке. Для разведчиков нашлось место только у самой двери. Они присели на пол и, опершись о стену, немного подремали. Глеб же садиться не стал. Ему все равно не удалось бы уснуть или даже просто подремать – не давали покоя разные мысли, навязчиво крутившиеся в голове.

Он думал об Астафьеве и остальных разведчиках, которые погибли, прикрывая отход остальных с детьми. Его не мучили угрызения совести, что он, как командир, позволил Ренату и остальным сделать то, что они сделали, – пожертвовать собой ради спасения детей. На месте Астафьева он поступил бы точно так же.

Единственное, о чем он жалел, – что не сам пошел на смерть, а вместо него погиб его друг и боевые товарищи. Но, с другой стороны, поступить иначе он не мог. Командир не имел права рисковать собой и всей операцией, оставляя вместо себя помощника. Другое дело, если бы он, Глеб Шубин, был серьезно ранен и не смог бы провести детей и женщин через лес. Если бы не было никакой надежды на то, что он сможет выдержать путь по заснеженному лесу и был бы для всех только дополнительной обузой, то тогда он обязательно остался бы и прикрывал отход остальных вместо Астафьева. Остался и не чувствовал бы сейчас той горечи от утраты друга, которая душила его, заставляя сердце щемить и болеть.

Шубин понимал, что его, когда он вернется в часть, будут всенепременно допрашивать, выясняя обстоятельства гибели половины группы. Он понимал ту ответственность, которая лежала на нем, как на командире, когда принимал решение освободить детей. И он готов был отвечать за свои действия, готов был отстаивать свою правоту вплоть до штрафного батальона, в который его могли бы отправить за те действия, которые привели к трагедии.

«Война – это не просто боевые действия и выполнение приказов командиров, – думал Глеб. – Война – это прежде всего испытание совести и чести, испытание на человечность. Было бы бесчеловечным оставить детей на дальнейшее растерзание доктора-изувера. Я не мог поступить иначе».

Этими словами Глеб не оправдывал себя. Он понимал, что прими он другое решение, то сейчас Александров, Астафьев, Пиня, Летица и Китаев были бы живы. Но и тогда совесть бы все равно не давала Глебу покоя из-за того, что он оставил умирать детей, хотя и мог попытаться их спасти. Где-то внутри Шубина находились некие весы совести, на чашах которых в какой-то момент вдруг оказались два самых сложных для Глеба решения – освободить детей и увеличить риск гибели группы или оставить детей и всем вернуться с задания живыми. И чаша, где лежали детские судьбы, перевесила, поставив тем самым точку в судьбе самого Шубина.

Хотя, возможно, пока что не точку, а многоточие. Мало ли как все сложится дальше? Но даже этот вариант таил в себе неизвестность, от которой Глеб не ждал сейчас ничего хорошего. Впрочем, Шубин готов был к любому раскладу, потому как знал, что гибель Астафьева и остальных не была напрасной. Дети теперь в безопасности, и у них есть будущее. В отличие от того полного боли короткого существования, которое ждало их в немецкой клинике или в концентрационном лагере. И это успокаивало Глеба, делало его сильнее и настраивало на решительное отстаивание своей правоты.

Им повезло. Едва они появились на КПП при выезде из города и объяснили дежурному, что им требуется, как попутная машина, следовавшая в нужном им направлении, появилась у шлагбаума.

– Да куда же я вас посажу? – начал отнекиваться водитель, когда Шубин попросил подвезти его и товарищей. – У меня полный кузов ящиков с боеприпасами. Не положено мне людей перевозить при таком грузе. Мне за такие дела не просто выговор влепят, а под трибунал отправят за нарушение техники безопасности. Были бы вы один – другое дело. В кабине уместились бы. А в кузов никак нельзя. Снаряды там.