Балканы (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич - Страница 7

Однако моё предложение было мгновенно отметено; Никола отправил меня на постой в дом местного старосты, представив русским офицером! Так что для сна мне выделили самое тёплое и почетное место в доме, у очага — и накормили ужином, за которым собралась большая семья старосты… Печеный в печи картофель, кусочки которого поочерёдно окунали в расплавленное сливочное масло, приправленное тертым чесноком. Да хрустящий домашний хлеб — и солоноватый домашний сыр довеском к едва ли не обязательная сливовица… Вроочем, на закуску к ней также пошли обжаренные «чварци» — то есть свиные шкварки.

Конечно, не наш с Харитонычем белградский пир… Но было видно, что угощают меня с душой и несут на стол все самое вкусное, что есть в семье на момент времени. К тому же, староста пообещал уже утром забить молодого поросёнка… Но я отнекивался, как мог — невольно цепляясь взглядом за двух деток, взирающих на меня во все глаза из дальнего угла общей комнаты. Хорошенькие! Светленькие, голубоглазые, с простыми ясными лицами, они рассматривали меня, как совершенную диковинку… А я вдруг поймал себя на мысли, что именно к этим деткам и именно в их дом уже завтра хочу привести войну.

Нет, даже не так… Войну. С большой буквы.

Я все же не так хорошо помню историю Первой Мировой — но в памяти крепко отложилось, что австрияки «отличались» военными преступлениями. В Карпатах — геноцидом в отношении православных русин, где особенно жестоко преследовали местную интеллигенцию, выступающую за единение с Россией. По-моему, в ПМВ из стран Центральных держав одни лишь австрияки и отметились созданием концлагерей для гражданского населения… «Талергофа» и «Терезина» — там содержались русины.

Но чую, что и для сербов австрийцы «постарались» не меньше. Тем более, что на стороне Габсбургов сражались и католики-хорваты… Во Второй Мировой упражнявшиеся в том, сколько пленных женщин и детей зарежут за день «серборезами». И я железно уверен, что и в Первую Мировую за ними тянется кровавый шлейф военных преступлений… *

Конечно, подобные мысли посещали меня и ранее — особенно в Белграде, где молодые женщины кокетливо улыбались при виде русского офицера, а счастливые сербы предлагали мне выпить ракии. И тогда я каждый раз думал о том, что гримасса ужаса сменит радость на лицах этих открытых, расположенных ко мне людей — расположенных на одном лишь том основании, что я русский! Сменит сразу после того, как первые австрийские снаряды упадут на Белград… Но ведь они в любом случае на него упадут! Пусть не этой весной, пусть следующим летом — но упадут однозначно.

Однако если все сложится, как я задумал, болгары не в спину ударят, а встанут подле сербов плечом к плечу — как тридцать пять лет назад… Как и положено православным братьям. И сербы удержат фронт, и земля их не узнает австрийской оккупации, и тысячи женщин, детей и стариков выживут… И сама война продлится куда меньший срок.

Это не говоря уже о десяти миллионах моих соотечественников, сгинувших в годы гражданской… Хотя есть цифры и в двенадцать миллионов, и более высокие оценки.

Каждый раз эти мысли возвращали мне твердость и решимость довести задуманное до конца — в том числе заплатив за неё и собственной жизни. Да и что это за жизнь такая — без любимой женщины, без наших детей⁈ Так, существование… Весь смысл которому задаёт послезнание — и крошечный шанс исправить ситуацию для своей страны. Своего Отечества… Ведь я крепко рассчитываю, что сейчас война продлится меньший срок — а это сокращение потерь уже по всей Европе!

И что Второй Мировой при данном раскладе не случится. Хотя тут, конечно, никаких гарантий нет и быть не может…

Безусловно, я немного лукавлю — ведь если вдуматься, то жизнь Александра Константиновича Бредихина мне не совсем принадлежит. Вернее, совсем не принадлежит! Но тут я уверен железно — русский офицер, отправившийся добровольцем на Балканы, пожертвовал бы собой просто с восторгом…

Узнав, что стоит на противоположной чаше весов.

Одним словом, все свои сомнения я глушил усилием воли — и твердой уверенностью в своей правоте. Хотя есть ощущение, что и Гаврило Принцип был уверен в своей правоте и отчего-то считал, что смерть эрцгерцога и его жены изменит что-то к «лучшему»… Но хрен с ним, с террористом! Тут ведь другое на кону — жизни людей, приютивших меня по доброте душевной.

Жизни их маленьких детей…

Я так и не сомкнул глаз этой ночью — ибо меня швыряло из стороны в сторону. Да, через год на эту землю все равно придёт война — и Котроман, и дом старосты окажутся на пути врага. И как сложится жизнь этой семьи — одному Богу известно… Но одно дело рассуждать о судьбах целых наций отстраненно — вот, благодаря моим усилиям погибнет не миллион сербов с «хвостиком» (а этот хвостик оценивается ещё в четверть миллиона только убитых, не говоря уже про инвалидов войны и сирот), а вдвое меньшее число братушек.

И совсем другое, когда понимаешь — ты своими же руками определяешь вот этих вот добряков с их милыми, светленькими детками (отдалённо напоминающих своих собственных), в то самое число «вдвое меньших потерь»… Каково⁈

Так что да — я не спал всю ночь. А когда на рассвете первые лучи солнца озарили чужой дом, и я разглядел иконы Спасителя и Богородицы в красном углу, я подошёл к ним… И бухнувшись перед Святыми образами на колени, ещё где-то с час, не меньше, горячо молился о данной конкретной семье, об их детях… Я никогда не был особенно уж набожным — но этим утром молился так, как никогда в жизни.

Пусть своими словами — но ведь от сердца…

Отец семейства, седовласый уже староста, хорошо говорящий по-русски, подошёл ко мне под конец молитвы — и с явным одобрением произнёс:

— Я слышал, что русские потеряли веру и забыли о Боге. Но теперь вижу, что сердце моё болело о том напрасно!

Серб произнёс эти слова с лёгким, едва уловимым акцентом — и явно от чистого сердца, с душой. Отчего у меня самого по сердце словно ножом полоснули… С трудом поднявшись с колен (ох, как затекли ноги!), я нашёл в себе силы посмотреть прямо в серые глаза старосты — после чего ответить:

— В ваш дом скоро придёт война. Очень скоро… Вам стоит уйти из деревни.

Старик, однако, лишь едва заметно усмехнулся:

— Это наша земля, брат… И война здесь не редкость. Но на этой земле жил мой дед, и его дед, и…

— Я понял тебя, отец! Понял! Но и ты пойми — я говорю серьёзно. Если за себя не боишься, так хотя бы детей и внуков вывезите… Пока есть время.

Серб, немного подумав, негромко спросил:

— И сколько времени есть?

— Не знаю, брат, не знаю… Но может статься, война начнётся уже сегодня.

Старик тогда на меня как-то странно посмотрел — но не как на умалишенного, нет. Он посмотрел на меня так, будто увидел меня впервые… Так, словно меня стоит бояться.

Впрочем, он ведь был прав, если действительно так подумал…

Я обернулся в последний раз, окинув взглядом оставшийся за спиной Котроман. А после сделал шаг вперёд — по направлению к пограничным заставам.

А затем ещё один, и ещё… И как ни странно, но с каждым новым шагом я сомневаюсь все меньше, а уверенность в правильности выбранного решения растёт.

Может потому, что оно действительно правильное? Может быть…

Но отчего тогда возникло ощущение, что в тот самый миг, когда я сделал первый шаг, в сердце моём что-то умерло?

*На самом деле сербов отправляли также и в Терезин. Но помимо него, для сербского гражданского населения австрияки организовали целый ряд концентрационных лагерей на территории Венгрии: Добож, Арад, Нежидер, Дьор.

Понятное дело, что концентрационными лагерями австрияки не ограничились — число жертв гражданского населения Сербии за один только 1914 год (то есть за пять первых месяцев войны) оценивается в тридцать тысяч человек. Это не только случайные жертвы боевых действий — очень часто убивали православных священников за распространение «духа восстания», практиковались казни заложников и семей «предателей», расстрелы женщин, стариков и детей. А что было в 1915-м, во время «ледяной Голгофы» сербов и их исхода в Албанию, и подумать страшно… Хорваты же действительно отметились убийством гражданских, включая и сожжение мирных жителей.