Держать (СИ) - "Lanfir" - Страница 7

И потом, уже отвернувшись:

— В кого ты такой.

Про дальний ключ в ту осень говорили ещё много, и Мин собрал все версии, потому что собирал всё.

Соседка говорила: волки. Волки в тот год и правда подходили близко, задрали двух овец у дальнего конца, и волки объясняли многое — кроме нетронутой земли и того, что не нашли ничего.

Дядька, когда его спросили за столом, сказал: трясина за оврагом. Мин про эту трясину слышал впервые в жизни, а прожил тут семь лет.

Старуха с того конца сказала: место дурное. Она сказала это как знахарка — коротко и не объясняя, — и добавила, что там и раньше пропадали, давно, до неё. Кто пропадал, она не помнила.

А Быков отец сказал, что живёт там за оврагом старик, один, травник, и что к нему ходить не надо, а детям и подавно.

— Он и приманивает, — сказал Быков отец.

— Кого приманивает?

— Кого попало.

Мин сложил это всё и посмотрел, что вышло.

Волки не сходились с землёй. Трясина не сходилась с тем, что отец ходил туда каждую осень двадцать лет. Дурное место не сходилось ни с чем, потому что про него ничего не говорили конкретного. А старик не сходился с волками и с трясиной, потому что если старик, то при чём тут волки.

Четыре объяснения, и ни одно не сходилось с остальными тремя.

Мин заметил при этом одну вещь: люди, говорившие всё это, не спорили друг с другом. Соседка кивала на трясину, дядька кивал на волков. Их не заботило, что вместе оно не складывается. Им было довольно, что складывается по отдельности.

Это его удивило сильнее, чем сами объяснения.

К первому снегу он перестал говорить вслух то, что видел.

Это вышло не сразу и без обиды. Он просто сложил: с Ланем не вышло, с тёткой вышло плохо, а больше некого. Знахарка скажет, что не знает, — она честная и правда не знает. Соседка испугается. Старуха с того конца скажет «судьба».

Спрашивать было не у кого. Он проверил это дважды, и второй раз был уже лишний.

Значит, оставалось смотреть.

Смотреть было можно. Смотреть никто не запрещал, за это не били и это ничего не стоило. И отобрать это было нельзя: оно не лежало ни в сундуке, ни на полке, ни во дворе, откуда всё уже вынесли.

Он взял вёдра и пошёл за водой.

Триста шесть шагов туда. Утро было холодное, вода шла густая, и он смотрел на неё, пока набиралось.

Глава четвёртая. Камень

Сбывали его в феврале, и разговор он слышал весь, потому что говорили в избе, а он сидел в сенях и его не гнали.

Гнать не считали нужным. О таких вещах при детях говорили свободно — не по злобе, а потому, что ребёнок в этом деле был не сторона, а предмет.

— Ест, — говорила тётка. — Ест как взрослый, а работы с него на половину.

— Воду носит, — сказал староста.

— Воду и Лань носил. Мне за воду четвёртый рот не нужен.

Староста помолчал.

— Ну а куда его.

— Куда хочешь. Я сестру схоронила, я его полгода держала. Полгода, и никто мне слова не сказал. И вот что я тебе скажу: у меня с ним в доме нехорошо.

— Чего нехорошо?

— А того. Он смотрит.

Староста опять помолчал. Мин слышал, как он переступил, — половица под ним ходила, и по ней было слышно, когда он переносил вес.

— Смотрит, — сказал староста. — Ну смотрит.

— Ты не понимаешь. Он не как дети смотрят. Мои набедокурят — глаза в пол. А этот стоит и смотрит, и хоть кол ему на голове теши. И считает.

— Чего считает?

— Всё считает. Он мне в глаза сказал, что я по средам ругаюсь.

Это было не совсем так. Про среды Мин не говорил и до сред не додумался, потому что как раз выходило не по средам. Но поправлять было некому, а спорить с тёткой староста не стал.

— И примета, — сказала тётка тише. — Ты не смейся. Двое разом. Люди помнят.

— Никто и не смеётся.

Потом они долго считали, во что его содержать за год, и вышло немного, потому что содержать его было почти не во что: ел он мало, а одежды на него всё равно никто не покупал. Староста сказал, что поговорит с Клином.

— С Клином, — сказала тётка. — Ну хоть так.

По голосу было слышно, что ей полегчало.

Клина в Ключах звали Клином за то, что он бил камень, и звали так столько, что настоящего имени Мин от людей ни разу не слышал.

Он жил за деревней, ближе к Собачьим Зубам, там, где начинались рыжие осыпи. У него была яма — неглубокая, в полтора роста, — и в яме он брал руду: не богатую, дрянную, но кузнецу и такая шла, а другой в Ржавом уезде поблизости не было.

Жену он схоронил давно, детей у него не вышло, и работал он один. Работать одному в яме было плохо: пока набьёшь, набранное некому подавать наверх, а пока подаёшь, не бьёшь.

Ему нужны были руки, любые. Взрослого он нанять не мог: за взрослого платят.

Про примету он не сказал ничего. Мин потом понял почему: у Клина уже не осталось ничего, чего примета могла бы у него отнять.

Двор был хуже тёткиного, и хуже сразу во всём.

Изба стояла одна, без соседей ближе трёхсот шагов. Крыша была крыта не как следует, и в двух местах под ней держали посуду. Скотины не было вовсе, кроме кур, а кур было четыре.

Ели дважды. Утром — каша, вечером — каша, и раз в неделю к вечерней шло что-то ещё. Мясо Мин увидел через полтора месяца.

Спал он на полу у печи, на овчине, и это было лучше, чем в сенях у тётки, потому что зимой у печи было тепло. Мин это отметил и записал в уме на нужную сторону: не всё было хуже.

Клин говорил мало и не оттого, что был угрюмый, а оттого, что отвык. Первые дни он объяснял, что делать, кивком и рукой, и Мин понимал с одного раза, и Клин это заметил и остался доволен.

Доволен он был ровно четыре дня.

На пятый начали грузить.

Руду поднимали из ямы в корзине, и корзину надо было брать снизу и подавать через край. Клин стоял в яме и набивал, Мин принимал наверху.

Корзина была плетёная, обшитая кожей по низу, и пустая весила немного. Полная весила столько, что Мин её не поднял.

Он взялся правильно — он посмотрел, как берётся Клин, и повторил: присел, взял снизу, потянул с ног, а не со спины. Корзина не пошла. Он потянул сильнее и почувствовал, как в пояснице сделалось горячо и нехорошо, и отпустил.

Клин снизу посмотрел.

Потом молча вылез, взял корзину одной рукой, поставил на край и снова спустился.

— Половину сыпь, — сказал он.

Дальше грузили половинами.

День в яме шёл так. Затемно вставали, ели, шли к яме — двести с небольшим шагов, и Мин их сосчитал в первое же утро. Клин спускался и бил, Мин наверху отгребал и складывал в кучу по сортам: рыжее отдельно, бурое отдельно, пустую породу в отвал. Разбирать он выучился за неделю и разбирал лучше Клина, потому что Клин делал это на глаз и торопясь, а Мин каждый раз смотрел на излом.

Клин это заметил и с тех пор разбор не трогал вовсе.

К полудню ели хлеб у ямы, сидя на отвале. Клин при этом всегда отламывал и клал рядом с Мином, а не подавал в руки, — и Мин долго думал, почему, и решил, что так делают, когда не хотят, чтобы поблагодарили.

Потом били до темноты.

Один раз, в марте, Мин заснул на отвале посреди дня — просто сел и заснул сидя. Проснулся он от того, что стало холодно спине: на нём был Клинов кожух, а сам Клин сидел рядом в одной рубахе и ждал, когда тот проснётся, чтобы забрать.

Он ничего не сказал ни тогда, ни после. Мин тоже не сказал.

Половинами выходило вдвое дольше, и Клин не сказал про это ни слова ни в тот день, ни через неделю.

Он сказал через месяц, и сказал не Мину.

К нему приехал возчик, и они стояли у телеги, и возчик спросил, много ли набрал.

— Мало, — сказал Клин. — Вдвое против прошлой зимы.

— Помощник же.

Клин посмотрел в сторону Мина и ничего не ответил, и возчик засмеялся.