Держать (СИ) - "Lanfir" - Страница 44

А как только он завёл верную меру, всё встало на место и пошло, и за год он вернул то, что потерял за три дня.

Значит, метод не подвёл.

Метод как раз и вытащил: считать, проверять, ставить опыт, менять по одному. Тем же самым, чем он взял силки, травы, вехи и лестницу, он взял и это.

Подвёл он сам — тем, что взял негодную меру и не проверил её.

Он посидел с этим и попробовал найти, где не сходится, потому что за последние два года выучился искать не подтверждение, а дыру.

И нашёл одну.

Старик сказал: не ходи.

Старик сказал это заранее, без всякого счёта, без меры и без единого признака, — и оказался прав. И Мин помнил, как разложил тогда его слова на части и как отбросил ту единственную, что была верной: «оно чужое, не твоё».

Он честно взвесил это.

И взвесил так.

Старик оказался прав один раз. Прав он был не потому, что рассудил, а потому, что чуял, — а чутьё у него верно на восемь десятых и врёт на две, и Мин это знает лучше всех: он четыре года мерил стариково «просится» и знает, где оно попадает и где нет.

Если идти за чутьём, то восемь раз пройдёшь и два провалишься, и провалишься там, где не поймёшь почему.

А если считать, то ошибёшься, найдёшь ошибку и починишь. Он только что это и проделал: ошибся, нашёл, починил, вернул семь.

Чутьё не чинится. Счёт чинится.

Вывод у него вышел короткий и он его записал у себя так:

Не считать было нечем. Надо было считать лучше.

Он потом, много лет спустя, вспоминал этот вечер и всякий раз убеждался, что рассудил тогда безупречно.

Каждый шаг был верный. Дыру он искал честно и нашёл. Взвесил её честно и по правилу, которое сам и вывел, — по тому, сколько раз попадает.

И вывод был неверный.

Он не мог тогда сообразить, чем именно, и не сообразил бы, сколько ни сиди. Он рассуждал тем, чем рассуждают, — а рассуждает то, что умеет называть, и в рассуждение входит только названное.

«Оно чужое» названием не было.

Значит, войти в рассуждение оно не могло, и не вошло, и в итоге не участвовало вовсе. Не потому, что он его отверг: он его взвесил. Но взвесил он не его, а то, что от него осталось после того, как оно прошло через его весы.

Он был не упрям. Упрямство — это когда стоишь на своём, зная другое.

Он не знал другого. У него не было для другого места.

Старик за тот год сдал сильнее, чем за пять предыдущих.

Он перестал ходить в Ключи весной — сходил один раз, вернулся к ночи вместо полудня и больше не пошёл. Отвар с тех пор разносил Мин.

Он перестал собирать в июне. Не объявлял этого; просто в один день не взял корзину, и на другой не взял, и Мин через неделю понял, что и не возьмёт.

Он стал работать сидя, и работал по-прежнему помногу: перебирал, чистил, вязал, толок — всё, что можно делать не вставая. Руки у него дрожали, и он приспособился: подпирал одну другой, а мелкое подносил ближе к глазам.

Он стал засыпать среди дня, посреди работы, с пучком в руках.

В августе Мин, войдя, застал его на полу у печи. Тот не упал — он сел, чтобы подложить дров, и не смог подняться. Он не звал: он сидел и ждал, когда сможет сам, и сидел, судя по всему, давно.

Мин поднял его.

Ни один из них об этом потом не заговорил ни разу, и это было такое молчание, какого между ними ещё не бывало: они молчали о работе, о травах и о мёртвых, а тут молчали от стыда, и стыдно было обоим.

С сентября Мин стал спать не в сенях, а в избе.

Он это сделал молча, перенёс лапник ночью, и старик утром посмотрел на новое место и ничего не сказал.

В Брод он пошёл в ноябре и пошёл один.

Иначе было нельзя: старик до Брода не дошёл бы и до Ключей теперь не доходил.

Мин повёз сдавать за двоих, и вёз втрое больше обычного, потому что за год он вытянул хозяйство обратно и даже поднял.

И вёз обломок.

Он его берёг два года — тот самый, что выменял у Хэна за нож, с меткой, за которую книжник платит вдвое, — и не продал ни разу, хотя мог, и знал, что не продаст.

Он вёз его показать.

Книжника он нашёл на третий день, и нашёл не сразу: тот жил не в лавке и не на торгу, а на задах, за кожевенным рядом, и вывески у него не было.

Дверь открыл сам.

Это был человек лет пятидесяти, невысокий, узкий в плечах, с руками, которые за всю жизнь ничего тяжелее не поднимали. Он посмотрел на Мина снизу вверх — Мин был выше на полголовы, а Мин был невысок.

— Чего?

— Я с Столбов принёс.

— Копальщик?

— Нет.

Книжник помолчал.

— Показывай.

Мин достал обломок и подал.

Тот взял, поднёс к свету — было темно, и он держал у самой лампы, — повертел, положил на стол.

— Три медяка, — сказал он. — Хорошая метка.

— Я не продаю.

Книжник посмотрел на него уже иначе.

— А чего пришёл?

Мин достал доску.

Он потом сотни раз вспоминал, как это было, потому что такого с ним не случалось ни до, ни после.

Книжник взял доску, поднёс к лампе — так же, как обломок, — и стал смотреть.

Он смотрел долго, наверное, минуты три, и за эти три минуты не сказал ничего.

Потом положил её на стол, сел и сказал:

— Откуда?

— Со Столбов. Я обошёл сто девять и выписал все, какие есть.

— Все?

— Новые кончились на восемнадцатом. Дальше повторялись.

Книжник провёл пальцем по ряду, останавливаясь на некоторых.

— А это ты откуда взял? — Он ткнул в один. — Этот на трёх столбах всего.

— На четырёх.

— На трёх.

— На четырёх, — сказал Мин. — Первый и второй в третьем ряду, и ещё два у обломанных, там низко и заросло.

Книжник поднял голову и посмотрел на него.

Он смотрел, наверное, столько же, сколько смотрел на доску.

Он встал, отодвинул засов на внутренней двери и сказал: заходи.

За дверью была вторая комната, и она была вся занята.

Два сундука стояли посередине, оба открытые, и от них по всему полу шли ряды — куски железа и серого, разложенные не грудами, а по одному, с промежутками, и промежутки были одинаковые. Между рядами оставлены дорожки в ступню шириной, чтобы ходить.

Мин остановился в дверях и посмотрел на это.

Он узнал устройство с одного взгляда, потому что оно было его собственное. Так же лежали у него колышки в лесу. Так же он раскладывал под навесом четырнадцать взятых и четырнадцать забракованных.

— Семьсот двадцать шесть, — сказал Вэй. — По меткам. Вон те — с числами, эти — со словами, а тут я не разобрал.

Он говорил это без гордости и без жалобы, ровно, как говорят про то, что стоит в доме давно.

— Тридцать лет, — сказал он.

Разговаривали они до утра.

Мин потом не мог толком восстановить порядок: они перескакивали, и оба перескакивали, и оба понимали друг друга с половины слова, и это было такое, чего Мин не испытывал за двадцать лет ни разу.

Он всю жизнь объяснял.

Он объяснял старику, объяснял мужикам на тропе, объяснял Ланю, и всегда — медленно, с начала, разжёвывая, и всегда до половины, потому что дальше слушать переставали.

Тут не надо было объяснять.

Он говорил «я считал частоты» — и книжник кивал и спрашивал, за сколько столбов. Он говорил «значки идут группами, значит знак не вещь, а часть вещи» — и книжник говорил: да, тридцать лет как знаю, и я думал, я один.

К середине ночи Мин обнаружил, что говорит быстро, много и с удовольствием, и услышал себя со стороны, и на секунду смутился.

Книжник этого не заметил, потому что говорил так же.

Один раз, часа в три, они замолчали оба, разом, — и молчание вышло не пустое, а такое, в каком отдыхают.

Мин сидел на полу между рядами, потому что стула второго не было, и держал в руках кусок серого с двумя знаками.