Держать (СИ) - "Lanfir" - Страница 27

Число это он держал нарочно и выше не поднимал, хотя мог. Он посчитал однажды, сколько времени уходит на обход, и вышло, что на сорока четырёх обход укладывается в утро, а на шестидесяти уже нет: приходится либо бежать, либо не доходить до дальних, а недоходить нельзя — там сидит лиса.

Он поделил их на четыре круга и ходил кругами по очереди, и каждый круг проверял через день.

Колышков в лесу у него стояло шестьдесят один. На каждом два ряда зарубок — сверху постановки, снизу добыча, — и он обновлял их с осени по осень, срезая старое ножом и начиная заново.

Он знал по этим колышкам такие вещи, каких про здешний лес не знал никто.

Он знал, что верхняя тропа даёт вдвое против нижней всю весну и вчетверо меньше с середины июля, потому что в июле там пересыхает и заяц уходит к воде. Он знал, что после снега первые два дня брать нечего — заяц не ходит, — а на третий берётся втрое против обычного. Он знал, что если поставить два силка ближе десяти шагов, второй почти не берёт, а если дальше двадцати, то работают оба.

Всё это он получил не догадками. Он получил это тем, что четыре года ставил, обходил и резал зарубки, и не пропустил ни одной недели, включая ту, когда болел.

Как это выглядело со стороны, он однажды попробовал себе представить и не смог, потому что со стороны на это никто не смотрел.

Выглядело оно так.

Он вставал затемно. Ел стоя, потому что сидя разморит. Выходил на круг и шёл по нему в одном и том же порядке, потому что порядок он выверил на второй год и с тех пор не менял: сперва нижняя тропа, потом переход, потом верхняя, потом обратно низом.

На каждом силке он делал одно и то же. Смотрел на снег или на землю — есть ли след. Смотрел на петлю — стоит ли, не сбило ли, не намело ли. Трогал сторожок пальцем, отводя руку, чтоб не сработал. Если сработал — насторожить заново. Если снег — смести с прутка. Если оттепель — проверить, не осел ли под петлёй наст.

Потом три шага назад и посмотреть сбоку.

Потом идти дальше.

Сорок четыре раза в четыре дня, круг за кругом, восемь лун в году, четыре года.

Ничего интересного в этом не было ни разу.

Он не мог бы сказать, что ему это нравилось. Ему было никак: он не заставлял себя идти, он просто шёл, как ходят за водой. Скука, если она и была, лежала где-то отдельно и не мешала.

Зато к четвёртому году он делал всю постановку не глядя.

Руки знали. Он мог насторожить в темноте, на ощупь, в рукавицах — в рукавицах он выучился нарочно, потому что зимой без них через полчаса не гнулись пальцы. Он мог поставить, разговаривая, и один раз поставил, задумавшись о совсем другом, и потом не помнил, как ставил, а силок стоял правильно и на третий день взял.

И вот когда руки перестали требовать внимания, у внимания появилось время смотреть на другое.

Он потом думал, что это и было главное, что дала ему тысяча повторений. Не умение — умение было к концу первого года. Освободившееся внимание.

Поправки он завёл к четырнадцатому году.

Дело было так. Он заметил, что один и тот же силок на одном и том же месте берёт по-разному, и разница не случайная: в иные дни весь круг пустой, в иные полный.

Он стал искать причину и нашёл шесть.

Ветер. Если ночью тянуло с той стороны, откуда заяц выходит, — брало хуже. Мин две зимы не мог понять почему, а потом сообразил: запах. Не его запах на снасти, а его след на тропе, который заяц чует, когда ветер несёт от снасти к нему.

Луна. В светлые ночи брало меньше. Тут он причины не нашёл вовсе и просто записал.

Мороз. В сильный брало больше — заяц голоднее и ходит дальше.

Оттепель. После оттепели тропы приходилось искать заново, потому что старые проваливались и зверь прокладывал новые.

Ветка. Это была самая мелкая поправка и самая точная. Если над петлёй нависала ветка, петлю надо было опускать на палец: заяц под веткой пригибается. Мин вывел это на двадцати постановках и потом ещё сорок раз проверил.

Час. Обходить надо было в тот час, когда светло, но зверь ещё не вышел. Позже — уводишь своим следом. Раньше — не видишь.

Он держал все шесть в голове разом и, выходя утром, прикидывал, куда идти сегодня.

Это было похоже на вехи, только вехи стояли в году, а эти в дне.

Числа у него к тому времени были на всё.

Он думал ими не потому, что решил так думать, а потому, что перестал уметь иначе. Он видел тропу и сразу видел, сколько по ней взято за прошлый год. Он видел новое место и прикидывал, сколько даст. Он ошибался, но ошибался в третий раз из десяти, а к весне — в четвёртый из двадцати.

И тогда с ним стало происходить то, чего он два года не мог себе объяснить.

Он стал знать заранее.

Началось это на постановке.

Он ставил силок — всё по правилам, тропа хорошая, ветка учтена, высота в два пальца, — и, отходя, вдруг понимал: пустой.

Не рассуждал и не находил ошибки. Просто отходил на три шага, оборачивался и знал, что этот не возьмёт.

Первые разы он себя обругал и не послушал. Оставил как есть — не переделывать же то, что сделано правильно.

Через два дня пришёл: пустой.

Он решил, что совпало.

Так вышло ещё шесть раз, и он перестал считать это совпадением и стал считать это задачей.

Задачу он решал два месяца и решил не так, как хотел.

Он хотел найти признак. Он был уверен, что признак есть: раз он что-то видит, значит есть что видеть, и надо только назвать. Он вставал у поставленного силка и разбирал по частям — угол, высота, натяжение, сторожок, тропа, соседние кусты, — и всё было правильно, и всё равно было пусто.

Тогда он поставил опыт, потому что опыт умел ставить.

Он стал ставить каждый день по два силка на похожих местах: один такой, про который «пусто», и второй, про который ничего. И вести им отдельный счёт.

Он вёл этот счёт до весны.

К весне вышло: по тем, про которые «пусто», добыча была вчетверо ниже. Не втрое и не вдвое — вчетверо. Он пересчитал дважды.

Значит, оно не врало.

Признака он так и не нашёл. Он нашёл только, что если поставить, а потом переделать — переставить чуть иначе, поправить, пересадить на шаг вбок, — то ощущение уходило, и добыча по таким выравнивалась.

То есть починить было можно. Понять, что чинишь, — нет.

Мин просидел над этим вечер и вышел на такую мысль, которая ему сильно не понравилась.

Выходило, что он теперь делает то же, что старик.

Старик берёт траву и говорит «просится» и объяснить не может. Мин ставит силок и говорит «пусто» и объяснить не может. Четыре года он смотрел на стариково «просится» сверху вниз, как на кривой инструмент, — а теперь у него завёлся свой такой же.

Он попробовал утешиться тем, что у него хотя бы есть счёт: он-то проверил, вчетверо, за зиму, по числам. Старик своё «просится» ни разу в жизни не проверил.

Утешило это ненадолго.

Потому что проверить он проверил — а внутри-то у него было ровно то же самое, что у старика: ничего, кроме «вижу и сказать не могу». Счёт стоял снаружи и говорил, что оно работает. Что оно такое, счёт не говорил.

Он рассказал старику. Не сразу — месяца через два, зимой, за чисткой.

Он рассказал коротко и без гордости: что бывает, поставит и знает, что пусто, и что он это проверял зиму, и что выходит вчетверо.

Старик слушал, не поднимая головы.

— Ну да, — сказал он.

Мин подождал.

— И всё?

— А что ещё.

— Я четыре года считал, что так не бывает.

Старик отложил корешок.

— Бывает, — сказал он. — У всех, кто делает.

— У кузнеца?

— У кузнеца. Он железо на глаз берёт и не ошибается.

Мин посидел с этим.

— А сколько надо, чтоб завелось?