Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 71

Экран не ответил. Шамхат отпила из золотого стаканчика и посмотрела на меня поверх платка так, будто я сказал что-то очаровательно детское.

Из банки за спиной глухо булькнуло:

— Денчик, это чё за Кусто? Он в противогазе, что ли? Он с Капотни?

— Толик, лицом в стену.

— Я и так в стену! У меня тут круговой обзор, я ж на укропе плаваю!

Следующим к окошку подошёл человек с клеткой вместо головы.

Клетка пустовала, дверца болталась на одной петле, но он держался с достоинством, как швейцар в дорогом ресторане. Когда он наклонился к решётке, я услышал внутри клетки тихий шорох, будто там что-то невидимое ползало по прутьям и никак не могло устроиться.

— Пшено, — сказал он. Голос шёл откуда-то из груди. — Пакет.

Пшена у нас нет, но есть «Геркулес» и рис. Я озвучил. Он согласился на рис, и лоток вернулся ко мне с тремя пуговицами от старой шинели.

Терминал покашлял, будто подавился, и принял.

Клетка получила рис, поблагодарила и отошла, но не ушла. Постояла у края навеса и вдруг развернулась к хвосту очереди, где стоял мужичок, которого я ещё не разглядел.

Дачник?

Я определил его так с первого взгляда: борода лопатой, красная клетчатая рубаха, джинсы на подтяжках и соломенная шляпа, которая шевелилась сама по себе, будто солома под ней проверяла, кто рядом. Один глаз голубой, второй тёмный, как чернозём. Руки по локоть в земле, и не в переносном смысле.

Клетка подошла к нему. Дачник поднял голову, оценил пустые прутья и покачал головой, как врач, которому показали старый рентген.

Он сунул руку в карман, вытащил горсть земли и сыпнул её прямо в клетку, через открытую дверцу.

Земля не упала. Она повисла внутри, а через секунду из неё полез вьюнок. Чёрный, в шипах, с мелкими листьями. Он оплёл прутья за пару вздохов, скрутил дверцу и намертво закрыл её, будто её никогда и не открывали.

Человек-клетка поклонился, и в этом поклоне что-то скрипнуло, как ржавые петли.

Дачник хлопнул его по плечу и заговорил громко, по-соседски, так что мне через бронестекло было слышно каждое слово.

— До Праздника Урожая продержится. А если ОНО снова попытается вылупиться, знаешь, где меня искать. Только такса вырастет, ты уж не обижайся. Почва нынче дорогая.

Клетка кивнула. Вьюнок внутри пошевелился, как если бы ему было тесно, и затих.

Я поймал себя на том, что мысленно записываю: «Праздник Урожая». Дата неизвестна. Проверить по календарю… Нет, стоп, календари сегодня не продаём. И не спрашиваем.

Пока дачник шёл к окошку, очередь пошла дальше, и я работал, как автомат по выдаче кофе: взял, пробил, отдал, следующий.

Три фигуры в дождевиках подошли вместе, но покупали по очереди, и от этого я испытал нечто вроде профессиональной благодарности. Первый капюшон попросил спички «без огня». Второй хотел батарейки, любые, лишь бы «уже потухшие». Третий молча положил в лоток три обычных пятитысячные, и я чуть не прослезился.

Именно в этот момент, пока я отсчитывал сдачу третьему, первые два капюшона за спиной у своего товарища занялись своими делами.

Один достал из-под дождевика стеклянную колбу. Запаянную, длиной с ладонь. Внутри, как золотая рыбка, бился солнечный луч. Настоящий, жёлтый, дневной. Он тыкался в стекло и никак не мог понять, почему снаружи ночь.

Второй капюшон протянул навстречу ключ. Ржавый, с тяжёлой головкой, старого образца. С ключа капала кровь, и капала свежо, будто его только что вытащили из чьей-то раны.

Обмен занял секунду. Колба ушла под один дождевик, ключ под другой.

— Наконец-то, — сказал тот, кто получил ключ, и голос у него дрогнул от чего-то похожего на радость. — Дверь на станции «Мясницкая» будет открыта.

Я держал в руке сдачу и не мог её положить в лоток.

Станции «Мясницкая» в московском метро не существует. Я знаю схему наизусть, потому что развозил по ней посылки полтора года, а «Мясницкая» есть только как улица. Если под этой улицей и есть какая-то станция, то её на схему не вносили или вычеркнули задолго до моего рождения.

Дождевики уже уходили, растворяясь в синеве.

Сотня всё-таки легла в лоток. Третий капюшон её забрал, кивнул и ушёл за остальными. Про станцию я решил не думать до утра, а лучше и вообще никогда.

— Здорово, кассир! — сказал дачник в решётку и улыбнулся так, что в бороде что-то посыпалось. Земля, кажется. Хотя не факт.

— Здравствуйте. Слушаю.

— Мне бы семян. Огурчики, если есть. Удобрение какое-нито, мне неважно, я его сам доработаю. И пару свежих глазных яблок для рассады, пожалуйста.

Он сказал это так же ровно, как про огурчики. Без паузы, без подмигивания. Как человек, который просит «и хлеба ещё, чёрного».

Я не дёрнулся. Внутри у меня давно живёт отдельный сотрудник, который отвечает на любые запросы в одном режиме, и этот сотрудник взял трубку раньше меня.

— Глазные яблоки по акции закончились, — сказал я. — Остались консервированные уши в Нижнем ящике, банка ноль-три, вчерашнее поступление. Брать будете?

Дачник огорчился по-настоящему. Плечи опустились, солома на шляпе сникла.

— Эх, — сказал он. — Ну давайте уши. Хотя они слышат плохо, сколько их в землю ни закапывай. С глазами-то урожай присматривать куда легче, сам понимаешь.

— Понимаю, — сказал я, потому что не понимать было опаснее.

Присел, набрал код на замке, нырнул в синеватую подсветку Нижнего ящика. Банка с ушами стояла в дальнем углу, рядом с солью. Этикетки на ней не было, зато крышка была закатана по-домашнему, как у бабушкиных огурцов. Я взял её так, чтобы не смотреть, что внутри, поставил в лоток вместе с семенами и пакетом суперфосфата, который у нас держат для бабок с балконными помидорами.

Грядку я не представлял. Я вообще ничего не представлял. У меня в голове был только чек и итого.

Дачник расплатился горстью монет, слипшихся комом, в земле и корешках. Комок пришлось разламывать пальцами. Терминал всосал их и заурчал так довольно, что монитор чуть потеплел, а потом коротко кашлянул, и из вентиляционной решётки сзади вылетело облачко пыли.

— Спасибо, кассир, — сказал дачник. — Хороший ты парень. Если надумаешь чего сдать для огорода, я тут рядом, за гаражами. Не сомневайся, всё на пользу пойдёт.

— Я подумаю, — соврал я.

Он ушёл, и солома на его шляпе ещё долго торчала над туманом, как перископ.

А туман действительно густел. Красный дождь почти сошёл на нет, и вместо него с трамвайных путей ползла синяя мгла, плотная, как кисель. Небо над гаражами не то чтобы светлело, но синело каким-то новым оттенком, будто кто-то подсветил его снизу.

Очередь в этом тумане уже не проглядывалась. Я видел человек… клиентов шесть-семь у самого козырька, а дальше только силуэты.

Стеклянная женщина подошла к окошку, когда я перекладывал сигареты по линейке. Привычка. Помогает не думать.

— Приют, — сказала она сразу. — Если у вас по правилам зеркало, то зеркало не показывайте, я всё равно во все стороны отражаюсь.

— Зеркало, это если только в туалет.

— Мне он понадобится. Пожалуйста, проверьте тогда сразу, — тихо прозвенела она. — Если по-другому никак.

— Хорошо, — сказал я и достал зеркало.

Она отразилась. Во всём зеркале, целиком, как витрина в витрине. Даже слишком хорошо: отражение чуть-чуть мерцало, будто изображение шло по спутнику.

Коврик: два раза вытерла каждую. Лоб: гладкий, стеклянный, с трещиной наискось, но без шишек. Третий глаз отсутствует. Я впустил её.

Она вошла, звеня, и застыла перед Шамхат, как и водолаз. Поклон у неё вышел изящнее: она согнулась плавной волной, и весь торговый зал на секунду отразился в её спине, включая меня, кассу и банку Толика.

Шамхат протянула перчатку. Стекло коснулось шёлка со звуком, с каким ложка задевает бокал.

— Ты стала крупнее с нашей последней встречи, — сказала Шамхат.

— В Праге разбили большое зеркало в опере, — прошелестела стеклянная. — Много осколков. Я взяла себе.

— Ты всегда берёшь чужое.