Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 55

Я успел зажмуриться до того, как увидел пальцы. Инстинкт сработал быстрее правил, и когда я открыл глаза, рука уже указывала мне за спину. Судя по периферийному зрению… указывала чем-то длинным и бледным, я не стал вглядываться, чем именно.

— Обернись.

Я обернулся.

И дёрнулся так, что ручка в кармане ударила по бедру.

Позади меня, в полушаге, асфальт заканчивался. Просто заканчивался, рваным краем, и дальше уходил вниз котлован. Метра четыре глубины, на дне вода, ржавые трубы теплотрассы, торчащие обрезки арматуры. Ремонтники огородили яму красно-белой лентой, но лента лежала в грязи, порванная, и лениво шевелилась на ветру.

Всё это время я стоял к обрыву спиной. Я пришёл сюда сам, своими ногами, обходя корпус по кругу, разговаривая про сосиски и диплом, и ни разу не посмотрел, куда ступаю.

Один шаг назад. Один. И никакого Профессора не потребовалось бы, только гравитация и арматура, и наутро объявление о несчастном случае.

Я отскочил от края так, что чуть не сел в грязь.

Сердце колотилось где-то в горле, и я развернулся, чтобы сказать Марку всё, что думаю о его манере вести переговоры.

Сказать оказалось некому.

Асфальт передо мной был пуст. Марк исчез.

До угла было метров тридцать, до двери в корпус ещё больше, и за четыре секунды это расстояние никто в кроссовках не пройдёт. Сырой грунт вдоль стены лежал гладкий, без единого следа, и я ловил себя на мысли, что весь этот разговор мог провести с пустым местом.

Только влага в левом глазу ещё не высохла.

Из двери сзади вывалилась компания первокурсников, галдя про пиво. Один задел меня плечом и не извинился, другой перешагнул порванную ленту и сфотографировал яму на телефон. Двор снова принимал посетителей.

Я отошёл подальше от котлована и сунул руку под воротник.

Значок сидел на месте, булавка держала крепко. Я отстегнул его, вытащил на свет и повертел в пальцах.

Ильич смотрел на меня с обычным своим выражением человека, который знает, как правильно, товарищи. Эмаль блестела, звезда сияла. И только один уголок, левый нижний, покрылся чем-то рыжим и шершавым, похожим на ржавчину. Я потёр его ногтем. Не оттёрлось.

Значит, надкусили. Не сильно, самым краешком, пока я стоял и кивал на слова про стадо и шерсть. Но этого хватило, чтобы напугать меня до усрачки.

Первое и последнее предупреждение, значит…

Я пристегнул Ильича под воротник, проверил часы. Пара уже вот-вот… а за ней ночная смена и так далее.

Трамвай тащился через промзону, как пенсионер через переход, и я успел обдумать всё дважды.

За окном темнело, хотя по часам ещё держался день. Ноябрь… точнее, уже декабрь в Москве устроен так: в четыре у тебя рабочий полдень, в половину пятого уже ночь и фонари, а между ними десять минут, за которые город не успевает понять, чё за дичь вообще происходит?

Я сидел у окна, грел руки в карманах и честно, как перед налоговой, раскладывал по полочкам разговор с Марком.

Изложил он всё до ужаса логично. Стадо, шерсть, молоко, волки за забором. Мёртвый студент невыгоден, живой и запуганный приносит доход каждый семестр. Из жабо-бухгалтера такой бизнес-план выбил уважительное «ква».

И Лера в этой схеме сидела ровно там, где он её посадил.

Я вспомнил субботу. Кабинет Рейвера, тёплые диваны, я выдаю хозяину советы по оптимизации барной выкладки, а потом мне вежливо указывают на дверь. Информация слишком личная, ля-ля тополя, стажёр, посиди в соседней комнате. И я сидел за стеклом и смотрел, как двое людей и один невидимый гость перетирают что-то, ради чего меня, собственно, и притащили.

Как расходник. Как кусок колбасы в мышеловке, которому не объясняют схему мышеловки.

Трамвай дёрнулся на стрелке, и я упёрся лбом в холодное стекло.

Ладно, Крот. Давай по чесноку, ты же на смене от клиентов честности требуешь.

Льстило ли мне, что королева потока подошла сама и ногу подняла, как шлагбаум? Что альтушка, ради которой парни с параллели учились ходить мимо вендинговых автоматов красиво, теперь сидит со мной в такси и выбирает мне пиджак?

Льстило. Ещё как. Я видел, как староста смотрит на меня в столовой, и ловил это, как кэшбэк.

Три года меня считали нищуком с задней парты, а потом за одну неделю я стал парнем, с которым тусит Соколова. Ни один зачёт так не поднимал самооценку.

И пока самооценка росла, я исправно закрывал глаза.

На то, что информацию она выдаёт по чайной ложке и каждую ложку взвешивает. На блокнот с замочком, которого я в руках не держал. На то, что она узнала про Рейвера больше, чем сказала, а про Профессора знает, судя по всему, столько, что хватит на диссертацию, но мне выдаёт ровно объём, необходимый для моей функции. Разведка, план «А», план «Б», право вето. Красивые слова, я их сам и предложил, а она согласилась слишком быстро.

Жабо-бухгалтер поставил галочку. Субъект «Лера» манипулирует. Объект «Денис» знает, что им манипулируют, и получает от этого удовольствие. Отчёт составлен, распишитесь в позоре, печать.

Что со всем этим делать, я не знал.

Бросить Леру и залечь в подсобке с котом? Марк был бы доволен. Продолжать, зная, что меня используют? Тоже не выход, точнее, выход, но с ржавыми пятнами по краю. Единственное, что я знал точно, лежало в Нижнем ящике и ждало трёх тридцати трёх. Квас, лук, налоговый кодекс. Качаем иммунитет, как учил Рейвер. Кому бы я потом ни понадобился, лучше быть тем, кого трудно переварить.

Трамвай выплюнул меня на остановке, и я пошёл к Магазу дворами.

Дневная смена скоро всё, тётя Зина сдавала мне кассу с точностью до копейки и с тремя новостями про соседей, которых я не знал.

Успевал впритык. Фонари уже горели, и вывеска «24 ЧАСА» мигала впереди через морось, жёлтая и родная, как окно кухни. Поясница молчала, Ильич под воротником лежал ровно.

Метров за тридцать до двери я почувствовал взгляд.

Самый обычный, человеческий, такой ловишь на себе, когда стоишь в очереди и кто-то сзади разглядывает твой затылок.

Только никого рядом не было. Двор пустой, гаражи, кусты, мокрый гравий вдоль стены.

— Слышь, фраер…

Прозвучало тихо. Как из-под одеяла.

Я повернул голову. Боковое зрение поймало что-то у самого угла Магаза, низко, там, где стена уходит в кустарник, и я не сразу сообразил, на что смотрю.

Из-за угла торчала голова. И почему-то находилась она на уровне моих колен, будто кто-то присел за углом и выглянул. А потом я вспомнил лицо.

Болт.

Тот самый чел, огревший меня шваброй с тыла, кожанка и цепь, «выдай лярву». Загрызен собаками, сказал майор Гущин. Тело не найдено.

Лицо было серое, с синевой под скулами, стрижка «короче совести» слиплась от влаги. Голова смотрела на меня и не моргала.

А потом поднялась.

Медленно и плавно, без единого рывка, как камера на штативе, она поехала вверх, от уровня колен до пояса, и в этом движении не было ничего человеческого. Люди так не встают. Люди упираются, покачиваются, переносят вес. Эта голова поднялась, словно её надели на палку и палку выдвинули. Или не на палку. На что-то толстое, гибкое, что пряталось за кирпичом и двигало куклой.

На уровне пояса голова остановилась. Ноздри раздулись, втягивая воздух, один раз, второй. Принюхивалась.

Потом так же плавно опустилась обратно к коленям.

— Слышь, фраер…

Тот же тон, та же интонация, до миллисекунды. Как файл на повторе.

Я стоял, и пытался мыслить логически. Глаза не моргают, но двигаются. Правый смотрит на меня ровно, левый дёргается сам по себе, вправо-влево-вверх, как сломанная стрелка в приборе, которая ловит несуществующий сигнал. Два глаза, два разных режима.

— Болт, — сказал я вслух. Голос звучал спокойно, и я даже удивился. — Ты чего тут?

Голова не отреагировала на имя. Губы разошлись, обнажив зубы, и выдали:

— Слышь, фраер…

— Тебя майор ищет. Гущин, участковый. Он с бумагами приходил, чё не заходишь?