Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ) - Искатель Максим - Страница 6

Пахло чем-то отдалённо знакомым — кожей и хорошим табаком, хотя отец, по словам Лизы, не курил. Видимо, всё же иногда позволял себе выкурить дорогую сигару.

Я внимательно всё осмотрел, обошёл стол и сел в кресло.

И в первый раз с момента, как очнулся, что-то внутри отозвалось довольно таки ясно и почему то именно вот тут, в этом кресле, в этом кабинете, у этого стола.

Я же не помнил отца. Я не помнил, как он сидел в этом кресле и я не помнил его голоса.

Но кресло помнило, что в него надо садиться чуть наклонившись вперёд, потому что спинка просела влево, и если не компенсировать то заваливаешься.

Тело знало. Голова совсем не помнила.

Архив отца оказался не «архивом» в том смысле, в каком я его себе представлял.

Я ожидал что в нём будут стопки документов, папки с надписями и газетные подшивки. А нашёл систему.

В узком шкафу стояли тридцать восемь папок. Каждая подписана от руки, аккуратным мелким почерком: «Земля. Тверская. 2014», «Договоры. Дом. 2015», «Шуйские. Переписка», «Лопухины», «Финансы. Личное», «Налоги. 2014–2016», и так далее.

Я провёл пальцем по корешкам. Остановился на «Шуйские. Переписка».

Достал.

В папке было около ста листов. Не подшитые — сложенные стопкой, по убыванию дат. Сверху — самое раннее, январь 2010 года. Снизу — самое позднее, март 2017-го. Через два месяца после этого письма отец умер.

Я начал читать.

Через час Никифор Палыч принёс кофе.

Поставил молча, не сказав ни слова, и ушёл. У него был такой дар — не магический, обычный, но очень редкий в наше время: понимать, когда человеку не надо мешать.

Я пил кофе и внимательно изучал архивные документы.

Большую часть из них я понимал. Остальное было на полутонах, на отсылках к каким-то событиям, которых я не знал. Но того что понял хватило.

Отец и Шуйские были врагами. Не соседями, у которых натянутые отношения, а именно врагами. С 2010 года, после какой-то истории с земельным участком в Тверской области, которым Воронцовы владели двести лет, а Шуйские пытались выкупить через подставную компанию, и не выкупили, потому что отец понял схему и отказался от сделки.

Отец писал письма сухо, по делу, без эмоций. Глава за главой — как он год за годом отбивает атаки. Юридические, финансовые, личные. Один раз Шуйские пытались заранее сосватать у него дочь — то есть Лизу, — в 2014 году (какой у них был умысел, я пока не понимал). Лизе было всего пятнадцать. Отец им отказал. После этого письма пошли совсем сухие.

И в последнем официальном письме — март 2017-го — отец написал:

Игорь Витальевич, я устал от этой переписки так же, как и Вы. Предлагаю заключить мораторий. Я не трогаю Ваши интересы в Тверской области, Вы не трогаете мою семью. Сроком на десять лет. Готов подписать в любой удобной для Вас форме.

Подписи Шуйских под мораторием в папке не было.

А через два месяца отец умер.

Я закрыл папку.

Сидел в кресле, смотрел в окно, и в голове складывалось то, что не складывалось ещё вчера.

Отец умер в сорок восемь лет от инсульта. Это есть в выписке. Это есть в свидетельстве. Это есть в Лизиных словах — «папа умер в две тысячи семнадцатом, инсульт».

Инсульт в сорок восемь, всяко бывает. Так обычно случается у нервных, у курильщиков и у гипертоников.

Отец не курил. Это сказал Никифор Палыч между делом. И у отца — по фотографии в коридоре, которую я успел рассмотреть, — было лицо человека, который визуально был абсолютно здоров.

И через два месяца после того, как он отправил Шуйским предложение о моратории, на которое они не ответили, у него вдруг случился инсульт.

В мире, где у людей выступают знаки на ладонях.

В мире, где, по словам Лизы, существует «препарат группы Б», который в обычной аптеке не купить, но в определённых кругах знают.

В мире, где я через семь лет после смерти отца въехал в дерево с тем же «препаратом группы Б» в крови.

Я не делал выводов. Выводы это уже для прокуратуры. Для аудита достаточно зафиксировать факт, что цифры не сходятся.

И цифры не сходились.

Я работал в кабинете до часу дня.

Успел разобрать шесть папок: «Шуйские. Переписка», «Земля. Тверская», «Финансы. Личное», «Налоги. 2014–2016», «Договоры. Дом» и «Лопухины». Последняя была тонкая, всего восемь листов. Из них я узнал, что Лопухины — действительно вассалы Шуйских с 1903 года, что Андрей Лопухин — действительно был в школе и в университете другом Арсения, и что отец примерно с 2015 года категорически не пускал Андрея в дом. Запрет был с пометкой «по совокупности».

Что означало «по совокупности», в папке не объяснялось.

К часу у меня в голове сложилась первая, очень предварительная карта.

Шуйские — клан старый, мощный, мстительный. Хотели Тверскую землю Воронцовых ещё в 2010 году. Не получили и долго это помнили. После смерти отца аккуратно — через Лопухина, через казино, через «препарат группы Б» — занялись Арсением. Дождались, когда мальчик-без-дара сядет за стол переговоров и подпишет всё. Подсунули договор с особняком в Колпачном в залог. Не потому что нужен особняк ведь он у них уже четвёртый по счёту особняк будет, не царское это дело. А потому что особняк в Колпачном это родовое гнездо Воронцовых. Без него Воронцовы юридически перестают быть «земельным» родом. Перестану быть «земельным» родом и силы иссякнут даже у тех, кто остался. Если род Воронцовых потеряет силу, то Тверская земля становится бесхозной и переходит по сложной цепочке к Шуйским через год-полтора.

Игра шла не за шестьдесят семь миллионов рублей.

Игра шла многолетнюю обиду и за участок в Тверской области, который, я был уверен, стоит на чём-то очень интересном. Иначе никто бы за него двенадцать лет не воевал.

Я закрыл последнюю папку и позвал.

— Никифор Палыч.

Старик появился в дверях, как будто стоял за ними с самого начала. Возможно, и стоял.

— Что в Тверской области?

— Барин?

— У нас есть земля в Тверской области. Что там?

Никифор Палыч помолчал.

— Лес, барин. И озеро. И две деревни — Воронцово и Малое Воронцово, в в два десятка дворов. И ещё в Воронцово есть старая часовня. Не действующая, расположена на высоком холме. Сергей Андреевич часто туда ездил.

— Часто — это сколько?

— Раза три-четыре в год. Обычно один. Без матушки и без вас. Ночевал в часовне. Возвращался на третий день.

— Что он там делал?

— Не могу знать, барин.

— Не можете или не хотите?

Старик впервые за два дня посмотрел мне в глаза прямо. Долго.

— Я знаю, что Сергей Андреевич туда ездил, — сказал он. — И знаю, что Сергей Андреевич возвращался оттуда другим — умиротворённым. И знаю, что это место для рода Воронцовых самое главное. А почему главное — мне этого Сергей Андреевич не говорили, я и не спрашивал.

— Спасибо вам, Никифор Палыч.

— Не за что, барин.

Он постоял ещё секунду — будто хотел что-то добавить. Потом тихо сказал:

— Барин.

— Да?

— Сергей Андреевич всегда говорили: «Воронцовы — это не дом в Колпачном. Воронцовы — это часовня на холме». Если конечно это вам поможет.

— Спасибо.

— Не за что.

Он вышел.

В половине второго мне позвонила мама.

Я не сразу понял, что это она так как на телефоне высветилось «Анна Дмитриевна» (в телефоне Арсения мама была подписана по имени-отчеству, что много говорит о Арсении). Я снял трубку.

— Сеня, это мама. — Голос был тихий, спокойный, без интонаций. — Лиза мне сказала, что ты очнулся. Я не звонила сразу, потому что не знала, что говорить.

— Здравствуй, мама.

Я не помнил её голоса. Я слышал его как будто впервые. И всё равно сказал «здравствуй, мама», и это было правильно — потому что не находил никаких других слов.