Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ) - Искатель Максим - Страница 4

Лиза подошла к двери. Обернулась.

— Сеня. Ты вчера договор прочитал. Адвокат мне звонил почему то злой. Сказал, что ты оказался внимательнее, чем они предполагали».

— И?

— И я хочу понять. — Она смотрела мне в глаза. — Ты правда не помнишь? Или ты что-то знаешь и просто не говоришь?

— Я правда не помню, — сказал я. — Совсем.

— Тогда откуда ты знаешь договорное право?

Объяснить, что я последние двенадцать лет жизни (которой, кажется, не было) занимался финансовым аудитом, я не мог. Точнее, мог — но Лиза приняла бы меня за сумасшедшего, и это никому бы не помогло.

— Не знаю, — сказал я честно. — Просто прочитал — и увидел.

Она посмотрела ещё секунду.

— Ладно, понятно.

И ушла.

Я остался один с пустым стаканчиком от бульона и одним очень неприятным открытием.

В этом мире у людей рисуются знаки на ладонях.

А у меня этого дара нет.

Вечером я сидел на койке и думал.

Думать было непривычно — мысли в новой голове путались, цеплялись друг за друга. Но через два часа я кое-что для себя выстроил.

Первое. Я — Арсений Воронцов. В этом мире есть магия, я о ней не знал, но она есть.

Второе. Магия в этом мире — это не сила. Это статус. У кого есть — те волки. У кого нет — те овцы. Я значит для них баран.

Третье. У меня в голове чужая память. Я её называю «моей старой», но это, скорее всего, не моя. Это память какого-то человека, который — не знаю как — оказался у меня в голове после комы. Может, побочный эффект «препарата группы Б». Может, ещё что.

Четвёртое. Эта чужая память — мой единственный реальный козырь. В мире, где все играют силой, у меня есть двенадцать лет опыта в финансовом аудите, юридическом чтении и переговоров. Я не могу нарисовать знак — но я могу прочитать договор быстрее, чем человек, который двадцать лет рисовал знаки и ни разу не читал договор.

Пятое. Шуйские этого не знают. Они думают, что я баран. И пока они так думают — у меня есть фора.

И шестое — самое важное.

Я медленно поднял правую руку. Посмотрел на ладонь.

Знака не было. И, скорее всего, никогда и не будет.

Но в той как мне кажется старой, чужой памяти у меня были умения получше магии.

У меня был, например, реестр государственного нотариата с открытым API. И статья 349 Гражданского кодекса, пункт 3. И понимание, что нотариус, заверяющий исполнительную надпись по поддельному уведомлению о просрочке, идёт под лишение лицензии и уголовку по 327-й.

Это, конечно, не магия.

Это даже лучше.

Глава 3. Колпачный переулок

Выписали меня на третий день.

Не потому что я выздоровел — я совсем не выздоровел, я едва ходил, а лишь потому что у меня кончилась страховка, а платить из своего кармана за каждый день в одноместной палате (двухместная, но соседа всё не приводили) у Воронцовых не было.

Это мне сообщила Лиза с тем выражением лица, с каким сообщают плохие новости людям, которые виноваты в этих новостях сами.

— Дома будет нормально, — сказала она. — Никифор тебя выходит.

— Кто?

— Никифор, наш дворецкий.

Я поднял брови.

— У нас есть дворецкий?

— У нас есть Никифор. — Лиза собирала мои вещи в спортивную сумку. — Назвать его дворецким это для дворецкого комплимент. Он у деда служил, у папы служил, теперь вот у нас служит. Возраст его ну, на глаз семьдесят с хвостиком. Делать ничего особо не делает, но из дома его не выгонишь так как он там как несущая стена. Уберёшь его и дом рухнет.

— А он на зарплате?

— На какой зарплате, Сеня. — Лиза застегнула сумку. — У нас на счёте сейчас миллиона полтора. Это всё. Если ты ему предложишь зарплату то он обидится. Серьёзно.

Я молчал.

Полтора миллиона.

На счету наследника одного из «старейших родов».

Москва за окном такси была обычная.

Совершенно обычная как всегда серая, мокрая, пробки. Машины, светофоры, человек с самокатом наперевес (я отвернулся), кафе «Шоколадница», реклама ипотеки «от четырёх процентов годовых» со звёздочкой шрифтом два пункта.

Никакой магии в окне не было.

Я ожидал чего-то другого. Что увижу, например, светящихся людей. Или летающую штуку. Или хотя бы вывеску «Магическая аптека».

Ничего такого.

— Лиза.

— Что, Сеня?

— А магия — она… где?

— В смысле?

— Ну, я вижу обычный город. Магии не видно.

Лиза посмотрела на меня снисходительно. С тем же выражением, с каким старшие сёстры всю жизнь смотрят на младших братьев, ляпнувших что-то очевидное.

— Сеня, ты в сказке детской, что ли? Магия — она внутри людей. Не на улице. Это не «магический мир» с другой стороны. Это наш мир. Просто у некоторых получается то, что не получается у других.

— И что — никто об этом не знает?

— Знают все, кому надо. И никто, кому не надо.

— Это как?

— Это так. — Лиза посмотрела в окно. — Верхушка государства знает. Верхушка силовых знает. Крупный бизнес скорее всего да, топы знают. Журналисты не знают и простые обыватели не знают. И не потому что это секрет, а потому что это особо никому не интересно. Что ты сделаешь со знанием, что у Шуйских в роду умеют высекать огонь без огнива, а просто из руки? Ничего. Будешь жить так же. Платить ипотеку, ругаться на депутатов и ЖКХ, ходить за едой по красным ценникам в «Пятёрочку».

— А Воронцовы что умеют?

Лиза помолчала.

— Мы Воронцовы — земля. Это значит — стабильность, рост, корни. Когда Воронцов на своей земле, его сложно сдвинуть. Когда у Воронцова есть деньги — они почему-то приумножаются. Когда у Воронцова есть люди — они почему-то ему верны. Это и есть «земля». Не огонь, не вода, не молния. Просто… земля.

— Не самая впечатляющая магия.

— Не самая, — согласилась Лиза. — Но именно поэтому Воронцовы двести лет жили и процветали. Огонь горит и гаснет. А земля — это основа.

— А наша земля — куда делась?

Она посмотрела на меня какое то время.

— Папа умер, — сказала она наконец. — Мама уехала. Ты пил и всё просрал. Я — слабая. Есть, наверное, ещё. Но устала наша земля.

Такси свернуло во двор.

Особняк в Колпачном переулке оказался… небольшим.

Я почему-то ожидал чего-то размером с консерваторию. На деле это был двухэтажный дом начала двадцатого века, узкий, втиснутый между двумя другими такими же — с облезлой штукатуркой кремового цвета, чёрной кованой решёткой над низеньким крыльцом и одной голой липой во дворе.

Дом был некрасивый.

Но он был старый, настоящий, и стоял на нём номер — «дом 7», латунный, с потёртыми краями. И когда я смотрел на этот «дом 7», что-то внутри и не в голове, а где-то слева, в груди — слабо отозвалось.

Что-то такое для меня ранешнего непонятное.

— Пошли домой, — сказала Лиза.

Мы поднялись на крыльцо. Лиза достала ключ — старый, бронзовый, с витой бородкой. Открыла дверь.

В прихожей пахло старым деревом и едва уловимо — бергамотом. Кто-то недавно пил чай.

— Никифор Палыч! — крикнула Лиза. — Мы приехали!

Из глубины дома раздались шаги.

Он появился через минуту — старик в тёмных брюках, белой рубашке и тёмно-зелёной жилетке, на которой не хватало одной пуговицы. Лицо у него было невозможно вежливое и совершенно нечитаемое в точности как у швейцаров в дореволюционных гостиницах на фотографиях.

— Арсений Сергеевич. — Он коротко поклонился. — С возвращением барин.

— Здравствуйте, Никифор.

— Палыч, — поправил он мягко.

— Никифор Палыч.

— Так. — Он посмотрел на меня внимательно. — Елизавета Сергеевна предупредили, что вы… не вполне в памяти. И я готов вам содействовать.

— Спасибо большое.

— Чай в гостиной. Сырники, как любите, без изюма.

Я замер.

— Без изюма?

— Так точно. Вы изюм не переносите с детства, я помню.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал ничего. Потому что в чужой памяти, которая у меня в голове, мама обычно делала сырники с изюмом, хотя я просил без, двадцать лет просил, а она пренебрегала моими просьбами. А в этой памяти — настоящей моей памяти — мне с детства, оказывается, делали сырники без изюма, как же это приятно.