Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ) - Искатель Максим - Страница 34

— Здравствуйте, я к Ольге Ильиничне, по личному вопросу.

— Добрый день, вы записаны?

— Нет, но это очень важно.

— Ольга Ильинична сейчас на занятии с детьми. Освободится через полчаса, вы подождёте?

— Подожду.

Меня усадили в холле довольно таки светлом, с большими окнами, с фикусами в кадках и стопками детских книг на низком столике. На стенах большое количество фотографий: дети, врачи, занятия, поездки в санатории. Хороший фонд. Настоящий, не «прокладка для отмывания денег», а реальная работа и это видно по деталям, по тому, как обустроено пространство, как разговаривают сотрудники и как пахнет детским мылом, бумагой и еле уловимо лекарствами.

Я ждал и смотрел в окно. Думал, что ей скажу.

И вот тут, забегая вперёд, я совершил ошибку, так как подготовил презентацию, как Паше, как Салтыкову. Вроде всё структурно, логично и с цифрами что: вот проблема — Шуйские, вот решение — Совет, вот ваша роль — четвёртый голос и вот что вы получите — восстановление статуса рода прецендент и защиту для всех угасших родов.

Я ошибался готовив презентацию, а к Морозовой нельзя было с такой подачей.

Но я этого ещё не знал.

Ольга Ильинична вышла через минут сорок.

Это была высокая женщина, почти с меня ростом, с идеальной осанкой. Из интернета я знал, что ей шестьдесят один год, но выглядела она моложе и явно не только из-за косметики или процедур, а за счёт того, как уверенно держалась. Волосы седые, стильная, короткая причёска. Лицо с высокими скулами, со светлыми, почти прозрачными глазами. Серо-голубые, как у Паши, но холоднее. Воздух, Зимний воздух.

Одета она была в тёмно-синий костюм, шёлковую блузку, тонкая нить жемчуга на шее. Никакой роскоши, но видно что всё дорогое, всё стильно подобрано и всё на своём месте. В общем передо мной стояла женщина, которая знает себе цену.

— Вы ко мне? — Голос ровный, прохладный. — По какому вопросу? Если по пожертвованию то это к Анюте, администратору, она оформит.

— Нет не по пожертвованию, Ольга Ильинична. Я к вам по личному вопросу.

Она посмотрела на меня внимательно. Оценивающе. Так смотрят когда умеют читать собеседника и очень быстро.

— У меня двадцать минут до следующего занятия, надеюсь что я вас успею принять. Пройдёмте в мой кабинет.

Кабинет у неё был под стать ей довольно таки строгий, светлый и без лишних деталей. Стол, два кресла, шкаф с папками, на стене дипломы, благодарности, и одна фотография: пожилой мужчина с такими же светлыми глазами. Походу дела это был её отец — Илья Данилович Морозов.

Мы сели.

— Слушаю вас, — сказала она.

И я начал свой питч.

Я говорил минут десять.

Сначала про Шуйских, про схему, про двадцать два дела Продолжил про отца, про Голицына, про то, как роды угасают один за другим, как Шуйские тридцать лет обирают и ломают людей с даром, пользуясь тем, что Совет родов не собирается с девяносто третьего года.

Морозова слушала. Лицо её было неподвижным, а глаза холодными.

Потом я перешёл к решению. Совет, пять родов, Воронцов — земля, Салтыков — огонь, Горчаков — вода. И я посмотрев ей в глаза сказал — Морозова, воздух и четвёртый голос.

И вот тут я допустил вторую ошибку, и окончательно добил первую. Я продолжал:

— Ольга Ильинична, ваш род Морозовых был одним из сильнейших. Ваш отец заседал в Совете и я предлагаю вам восстановить то, что было. Занять место, которое принадлежит вам по праву и вернуть Морозовых туда, где они должны быть.

Я думал, это сильный аргумент. Мол гордость рода и возвращение статуса.

Морозова молчала секунд двадцать и было видно как её лицо за это время буквально налилось кровью.

Потом сказала довольно тихо и очень ровно:

— Вон.

Я сначала не понял.

— Простите?

— Я сказала — вон. — Она встала. — Вон из моего кабинета, из моего фонда, сейчас же.

— Ольга Ильинична, я не понимаю, что…

— Вы не понимаете. — Голос у неё не повысился — наоборот, стал тише, и от этого страшнее. — Вы пришли в фонд, который занимается больными детьми, и предложили мне вернуться в мир, который убил моего отца. Вы знаете, отчего умер мой отец?

Я молчал.

— Илья Данилович Морозов умер от рака лёгких. В две тысячи десятом. Воздушный род — и рак лёгких. Знаете, почему? Потому что Шуйские — те самые, про которых вы тут рассказываете, — тридцать лет травили его. Не «препаратом группы Б». Медленнее. Тоньше. Через бизнес, через партнёров, через стресс, через изматывание. Он сгорел изнутри. Воздушный род задохнулся — буквально. А я, его дочь, смотрела, как он умирает, восемь лет. И когда он умер, я дала себе слово: я больше никогда — никогда — не войду в этот мир. Я ушла. Создала фонд. Помогаю детям, которые задыхаются, — потому что мой отец задыхался, и я не смогла ему помочь. Это — моя жизнь. А вы пришли и предложили мне всё это бросить. Ради «статуса рода».

Я открыл рот и не знал что ответить.

Я понял, что облажался. Полностью. Я пришёл к женщине, которая похоронила отца, убитого тем самым миром, и предложил ей в этот мир вернуться — ради абстрактной гордости, которая ей не нужна и которую она ненавидит.

Я готовил презентацию как для инвестора. А передо мной сидел человек, у которого этот «мир родов» отнял отца.

— Уходите, — повторила Морозова. — И не возвращайтесь.

Я встал.

И — здесь я мог уйти. Должен был, наверное. Извиниться и уйти. Я облажался, она права, разговор окончен.

Но я не ушёл.

Потому что в дверях кабинета, на полу, лежал кот.

Я его раньше не заметил — он лежал в углу, на подушке, серый, пушистый, старый. И сейчас, когда я встал, кот поднялся, медленно, тяжело, и пошёл к двери — но не дошёл. Сел на полпути. И закашлялся.

Это был не обычный кошачий кашель. Это был тяжёлый, надсадный, хриплый кашель — с присвистом, с натугой. Кот сидел, вытянув шею, и кашлял, и в этом кашле было что-то такое больное, что я остановился.

— Барсик, — сказала Морозова, и голос у неё впервые дрогнул. Она подошла к коту, опустилась на колени — в дорогом синем костюме, на пол, — и положила руку ему на спину. — Тихо. Тихо, маленький. Сейчас пройдёт.

Кот кашлял. Морозова гладила его — и я увидел, как из её ладони, лежащей на спине кота, идёт что-то. Не видимое — ощутимое. Воздух стал другим. Легче. Как будто в кабинете открыли окно, хотя окно было закрыто. Кот задышал ровнее. Кашель утих. Кот лёг, привалившись к её руке, и закрыл глаза.

— Астма, — сказала Морозова, не глядя на меня. — У него астма. Кошачья астма — редкость, но бывает. Я подобрала его три года назад — он умирал во дворе, задыхался. Принесла домой. Лечу. Ветеринары говорят — чудо, что живёт. Не чудо. Воздух.

Она встала. Поправила костюм.

— Я лечу детей, которые задыхаются. И кота, который задыхается. Потому что отсутствие воздуха — это то, что я пережила. Я смотрела, как задыхается отец, восемь лет. Теперь я делаю так, чтобы людям дышалось легче. Это всё, что я умею делать со своим даром. И мне этого достаточно.

Я стоял в дверях.

И — вместо того чтобы уйти — сказал то, что не готовил. То, что пришло само, без питча, без структуры, без цифр.

— У моего дворецкого нет одной пуговицы на жилетке.

Морозова посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Что?

— У моего дворецкого, Никифора Палыча, нет одной пуговицы на жилетке. И я думал — может, это у него уже старческое и он это не замечает, а может, специально. А потом понял: у него есть пуговица. В кармане лежит. Он мне сам показал однажды. Пуговица оторвалась семь лет назад — в день, когда умер мой отец. Никифор Палыч её пришить не может. Не потому что не умеет — умеет, он всё умеет. А потому что пришить эту пуговицу — значит признать, что отца больше нет и жизнь идёт дальше. А он не может это признать. Семь лет.

Морозова молчала.

— Я к чему, — сказал я. — Я пришёл к вам как идиот. С презентацией. С цифрами. С лозунгом «восстановите статус рода». Я не подумал. Я не знал про вашего отца. Если бы знал — не пришёл бы с этим. Простите. Я правда не хотел — простите пожалуйста.