Криминалист 13 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 56

Он не спросил, откуда я знаю. Не спросил, кто мне сказал. Просто помолчал еще несколько секунд.

— Донни работал у меня два года, — сказал Ленц. — Пришел после университета. Дотошный мальчик, из тех, кого приходится отправлять домой в восемь вечера, иначе они сидят до десяти.

— Он занимался запросами по банку?

— Он занимался всеми моими запросами. — Голос у Ленца был без эмоций, но видно, как ему это дается. — В том числе перепиской по счету в Нассау. Переписка велась через юридический отдел казначейства и через государственный департамент, процедура долгая. Ответ ожидался в конце месяца.

— Почему Питтсбург?

— Потому что он оттуда родом. — Ленц кашлянул. — Уехал в пятницу вечером, на выходные, к матери. Должен был вернуться в понедельник утренним поездом.

Я стоял в темном коридоре и смотрел на светлый прямоугольник кухонной двери.

— Вам известны обстоятельства его смерти?

— Отчасти. — Он помолчал. — Мне звонили из нашего питтсбургского бюро в четыре часа дня. Тело нашли в переулке, в складском районе, в полутора милях от дома матери. При нем осталось все бумажник, часы, деньги, около сорока долларов наличными. Ничего не взято.

— Причина смерти?

— Полиция пока не говорит. — Ленц выдохнул в трубку. — Но человек, звонивший мне, сказал одну вещь, которую я не могу выкинуть из головы. Он сказал, что вскрытие назначили на завтра и что судебный врач отказался называть предварительную причину. Отказался. Это делают в двух случаях, когда причин несколько или когда картина не сходится ни с чем очевидным.

Наверху скрипнула половица, Николь прошла из ванной в спальню.

— Митчелл, — сказал Ленц. — Я всю ночь сижу тут и перебираю совпадения.

— Скажите что у вас получилось?

— Запрос по заводу в Филадельфии я отправил четырнадцатого. Готовил его Донни. Переписку по счету в Нассау вел он же, и последнее письмо ушло в среду. В пятницу он уехал. В понедельник его нашли. — Ленц замолчал. — Это цепь. Я вижу цепь. Я сорок лет вижу цепи в чужих бумагах и эту вижу тоже.

— Но есть что-то еще?

— Я знаю цену такому чутью. — Он произнес это уже жестче. — Двадцать шесть лет, ночь, складской район, переулок в полутора милях от дома. Молодой человек, вернувшийся в родной город на выходные, вполне мог оказаться там по сотне причин, половина этих причин не имеет к работе никакого отношения. Если я завтра приду к начальству и скажу, что моего клерка убрали из-за юридической конторы на Коннектикут-авеню, мне зададут вопрос, чем я это докажу. И ответить мне будет нечем.

Я перехватил трубку в другую руку.

— Артур, какие бумаги он держал у себя?

— Рабочие копии. — Ленц ответил без запинки, значит, уже проверял. — Оригиналы у меня в сейфе, они на месте, я смотрел вчера и сегодня. У него в столе лежали черновики запросов, реестр исходящих и переписка с юридическим отделом.

— Стол в порядке?

Долгое молчание.

— Стол цел, — сказал Ленц. — Я был в кабинете в семь вечера. Все заперто, следов нет. — Он помедлил. — Но я не могу сказать вам, что в нем лежало в пятницу вечером, потому что в пятницу я его не открывал.

— Откройте завтра и сверьте с реестром. Позиция за позицией.

— Вы думаете, я только вчера появился на свет?

— И еще одно. Запрос по заводу отправлен от казначейства, без моей фамилии. Так?

— Верно.

— А фамилия Сеймура там фигурирует?

Тишина в трубке продлилась секунд десять.

— Да, — сказал Ленц очень тихо. — В графе исполнителя. Так положено оформлять.

Где-то далеко на линии щелкнуло, и коротко прошел чужой разговор, две женщины, обрывок фразы про воскресенье и тут же пропал. Обычное дело на междугородных соединениях, но я поймал себя на том, что жду продолжения.

— Артур. Дальше по этому телефону.

— Понял.

— Завтра в восемь тридцать. Не у вас в кабинете и не у меня. Сквер напротив вашего здания, скамейка у Гамильтона.

— Я приду.

— Из дома завтра выходите не один. Попросите соседа подвезти или возьмите такси от стоянки, а не с улицы. — Я помолчал. — Возможно, это лишнее.

— Возможно, — сказал Ленц. — Но за сорок лет у меня такое не в первый раз.

Он положил трубку первым.

Я постоял в коридоре еще с минуту, потом пошел на кухню, снял с плиты кастрюлю и поставил на конфорку огонь.

За окном, во дворе, зажегся фонарь на реле, прошла кошка или ветер качнул ветку, постоял желтым пятном на гравии и через сорок секунд погас сам.

Ленца я встретил в восемь тридцать, как договаривались.

Сквер напротив здания казначейства в этот час почти пуст. Гамильтон стоит на своем постаменте спиной к улице, у ног его валяются мокрые листья. На скамейке с северной стороны утром никто не садится, потому что туда не попадает солнце.

Ленц пришел на четыре минуты раньше меня и уже сидел, держа портфель на коленях обеими руками. Ночь он провел плохо, это читалось по лицу.

Разговор занял двадцать минут.

Стол Сеймура он вскрыл в семь утра, при двух свидетелях из своего отдела, сверил содержимое с реестром исходящих, позиция за позицией. Все совпало. Черновики на месте, переписка с юридическим отделом на месте, реестр не тронут.

— И это хуже всего, — сказал Ленц. — Если бы пропала папка, у меня появилось бы основание. А так у меня ничего.

Вскрытие назначили на одиннадцать. Он обещал позвонить мне из автомата, как только узнает результат, и записал номер, по которому меня искать.

Расстались мы без рукопожатия, он просто поднялся, кивнул и пошел через сквер к своему подъезду. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за колоннами.

До Пенсильвания-авеню я доехал к девяти.

Отчет по судну я писал накануне в самолете, на коленях, утром отдал Дороти перепечатать набело. Она забрала листы, посмотрела на мой почерк и сказала, что за такое в школе ставили двойку.

Пока она печатала, я сидел у себя и разбирал стопку сообщений, накопившихся за неделю.

Три звонка из транспортной полиции по делу Кинцеля, все с одной просьбой прислать копию рапорта. Повестка на дачу показаний по «Кэрригану», уже пришедшая, с датой на конец сентября. Записка от Дэйва Паркера: «Вернешься, зайди, есть разговор». Счет из химчистки, попавший в стопку по ошибке.

Ничего из Филадельфии. Ничего от Мозли с К-стрит.

В десять я пошел к Томпсону. Босс принял сразу.

Кабинет за неделю не изменился, только шторы теперь стояли раздвинутыми, стройку за окном довели до той стадии, когда леса сняли, и он, видимо, решил, что смотреть снова можно.

— Садитесь. — Он подвинул ко мне лист. — Отчет по судну прочитал в черновике. Вопросов два, оба технические, отметил на полях. Исправьте и сдавайте.

Я взял лист.

— И еще. — Томпсон снял очки. — Флот прислал бумагу. Благодарность, вторая за месяц. Директор их подшивает.

— Приятно.

— Да, конечно. — Он положил очки на стол. — Говори, зачем пришел. У тебя лицо человека, готовящегося просить.

Я рассказал ему про Сеймура. Потом сказал главное.

— Сэр, я прошу открыть дело. По Реестру. Одно дело, со сведением всех эпизодов: Рурк, Корвин, склад у Анакостии, показания Гейла и Дьюитта, финансовая линия Ленца и теперь Сеймур. И прошу поставить меня ведущим следователем.

Томпсон выслушал до конца, ни разу не перебивая. Потом откинулся на стуле.

— Дело уже есть, — сказал он.

Я не сразу понял.

— В каком смысле есть?

— В прямом. — Он выдвинул нижний ящик стола, достал тонкую папку и положил перед собой, не открывая. — Дело по эпизодам с ритуальной символикой открыто одиннадцатого августа. Сведены Корвин, склад у Анакостии, два эпизода семьдесят второго года из Мэриленда и материалы по Форресту. Номер присвоен, следственная группа сформирована.

За окном на стройке завели компрессор.

— Кем сформирована?

— Отделом по особо тяжким. Не нашим.

— Ведущий следователь уже назначен?

Томпсон посмотрел на меня.

— Специальный агент Реймонд Локхарт. Двенадцать лет в Бюро, до того полиция Чикаго, отдел убийств. Специализация преступления с элементами обрядности и убийства, связанные с организованными структурами. Человек, судя по личному делу, толковый.