Я вернулся за тобой (СИ) - Довлатова Полина - Страница 23

Клим отбитый на голову, честно. На его теле пулевых ранений больше, чем на всех наших оперативниках вместе взятых. Каждое он потом забивает новой татуировкой.

Так, например, пару лет назад на его груди появилось два крыла, потому что Паху под наркозом переглючило, что ему явился ангел.

Усмехаюсь себе под нос, вспоминая эту историю. Нет, конечно, тогда нам всем было не до смеха. Потому что Клима тогда в больничке реально с того света вытащили. Но у меня есть очень большие подозрения, что тем самым “ангелом” была молодая медсестричка, которая его тогда полуживого отчитывала на бегу, пока Паху на каталке до операционной везли.

Он потом, как от наркоза отходить начал, бормотал, что Ангел был слишком сердитым.

— Ты какими судьбами в наших краях? По делу или...

— По делу, — пожимаю протянутую руку не слишком крепко, чтобы не травмировать Пахино плечо. — Ты мне скажи, тебе вот эти рожи нигде не мелькали в последнее время?

Вытаскиваю телефон и показываю ему фотки мудил, схвативших Аленёнка во дворе её дома.

— Не, припомню таких... А чё натворили?

— Сестру Одинцова похитили...

— Да ладно? — хмурится. — И что? Завалили?

— Нет, — качаю головой. — Отбил.

Мышцы неприятно передёргивает. Потому что живая ментовская фантазия тут же подбрасывает яркую картинку, что могли сделать с Алёной эти уроды, если бы я их тогда не догнал.

Блять... я бы эту девчонку вообще нахер запер дома навеки вечные. Почему-то глядя на неё меня всё время не покидает мысль о том, что этот мир для неё в целом слишком опасный.

И работа её ей нихера не подходит. Я сразу представляю, как она расхаживает в переднике на банкете у какого-нибудь жирного кошелька, который салит её взглядом.

И специальность Одинцова тоже выбрала не подходящую. Что она потом с этим дипломам делать будет? По тюрягам разъезжать, да по судам? С зеками и уёбками всякими общаться, типо своего брата?

Раздражённо тяну из заднего кармана пачку сигарет. Открываю решётчатую форточку и прикуриваю.

— Короче, в СИЗО они сейчас Московском чалятся, — после нескольких затяжек возвращаюсь к прежней теме разговора. — Но не понятно, кто такие и что им надо от девчонки. Сами на допросах молчат. В несознанку ушли, мудилы.

— А девку допрашивали? Она-то, наверно, в курсе должна быть.

— Она не в курсе.

— Да врёт, Илья. С таким-то братом, — усмехается. — От осинки не родятся апельсинки.

— Она. Не в курсе! — обернувшись, бросаю резче, чем следует. — Она Одинцова вообще десять лет не видела. Думала, он умер давно. И про дела своего брата нихера не знает.

— Ну если ты так в этом уверен..., — тянет задумчиво.

— Я — уверен! — огрызаюсь.

Я, блять, уверен в этом на сто процентов. Уж кто-то, а Аленёнок определённо не из тех, кто умеет складно врать. Все её мысли у неё на лбу бегущей строкой прописаны. Как и те, которые вертелись в её светловолосой голове, когда я ей сказал, что еду к бабе...

— А ты чё, на неё запал?

Давлюсь табачным дымом, когда в спину мне летит прямой вопрос.

Глава 28

Глава 28

Глава 28

Илья

— Ты чё несёшь вообще? — прокашлявшись, тушу окурок об решётку форточки. — Ей восемнадцать лет, Клим. Она объект наблюдения.

— Ага, — Климов откидывается на спинку скрипучего стула и складывает руки на груди, морщась от боли в перебинтованном плече. — Объект наблюдения. Ну-ну…

— Клим, ты сейчас или переводишь тему, или я тебе во второе плечо стреляю. Для симметрии. Будет тебе новая наколка.

Паха усмехается, поднимая ладони в примирительном жесте, и, слава богу, возвращается к делу.

— Ладно-ладно. По фургону я пробью по своим каналам, без сводок. Номера перекинь мне на телефон. И вот ещё что... — понижает голос, хотя в кабинете нас двое. — Я тут слышал краем, у одного из твоих задержанных нервишки шалят. Молодой совсем, первая ходка светит. В камере не спит, дёргается. Такого дожать — дело техники.

— Кто ведёт?

— Сазонов из следственного. Но ты ж понимаешь, официально тебя там нет.

— Меня там и неофициально нет, — киваю. — Просто держи в курсе. Мимо сводок, напрямую мне.

— Само собой, — Клим протягивает руку, и я жму её, стараясь не дёрнуть раненое плечо. — Но ты это, Илюх... Аккуратнее там. С объектом наблюдения.

— Пошёл ты.

— И тебе не хворать, — довольная ухмылка провожает меня до самой двери.

В машине первым делом опускаю все стёкла. Солнце своё дело сделало — салон протопило так, что дышать нечем, несмотря на тень. Сажусь, кладу руки на руль и пару секунд просто сижу, глядя перед собой.

«А ты чё, на неё запал?»

Дурак ты, Паха. Вот что я тебе скажу. Дурак и провокатор.

Завожу двигатель и выруливаю на трассу.

Дорога пустая, солнце лупит в лобовое, и думать о работе получается ровно до первого поворота. Потому что дальше руки, лежащие на руле, начинают вспоминать. Сами. Без моего разрешения.

Как вчера в парилке под моими пальцами дрожал её живот. Мягкий, горячий, с реактивным сердцебиением, которое чувствовалось даже через кожу. Как она вцеплялась ногтями мне в плечи. Как мурашки бежали по её рёбрам ровно там, где я проводил костяшками.

Сжимаю руль до белых пальцев.

Дистанция, Романов. Дис-тан-ци-я. Она ребёнок. Ей восемнадцать. Ты при исполнении. Ты, блять, опер, который должен вести наблюдение и поддерживать легенду, а не изучать на ощупь, какая у объекта наблюдения кожа под бельём.

Охренительно мягкая. Вот какая.

Да твою же мать.

Врубаю радио на полную и остаток дороги слушаю какую-то попсовую дрянь, лишь бы не слушать себя.

К дому подъезжаю уже в сумерках. Открываю ворота с брелока, загоняю джип на участок и первым делом окидываю взглядом двор.

Пенёк от яблони сиротливо торчит у забора. Сарай заперт. Окна целые, дверь закрыта. В гостиной горит свет.

Никуда не делась. Хорошо.

То, что у меня при виде этого светящегося окна что-то отпускает в грудной клетке — это нормально. Это профессиональное. Объект на месте, операция не сорвана. Точка.

Поднимаюсь на крыльцо, открываю дверь — и практически сразу напарываюсь на неё. Стоит в проёме гостиной, руки на груди, подбородок задран. На лице — арктика. Антарктида. Вечная мерзлота.

— Нагулялся? — интересуется таким тоном, что у меня за шиворотом холодает.

Опа.

— А ты меня, я смотрю, ждала, — стягиваю кроссовки. — Скучала?

— Вот ещё, — разворачивается и уходит вглубь дома, демонстрируя мне прямую, как штык, спину.

Так. Интересное кино.

Прохожу за ней на кухню — и останавливаюсь на пороге.

На столе одна тарелка. Использованная. На ней — следы её ужина: хлебные крошки, шкурка от колбасы, огуречные хвостики. Рядом — стакан. С водой.

Перевожу взгляд на плиту. Холодная. Комфорки чистые, ни следа готовки. Чайник трогаю ладонью — ледяной.

И вот тут до меня доходит. Медленно, но доходит, и от этого понимания внутри становится погано.

Она весь день просидела здесь одна. Голодная. Потому что плита газовая, а к газовой плите она не подойдёт даже под дулом пистолета — я вчера имел счастье наблюдать, как её колотит от одной спички. Она даже чай себе согреть не смогла. Весь её ужин — то, что можно достать из холодильника и порезать: хлеб, нарезка, огурцы. Холодное. Всухомятку. Запивая водой из-под крана.

А тарелку оставила на столе демонстративно. Специально. Чтобы я увидел и понял: она прекрасно поужинала без меня, пока я «по своим личным делам» катался.

Хотела уколоть. И укололи — только не тем местом, которым целилась.

— Ты почему не поела нормально? — спрашиваю, и голос выходит жёстче, чем я планировал.

— Я поела, — она стоит у окна, ко мне спиной, и старательно разглядывает темноту за стеклом.

— Я видел, чем ты поела.

— Не понимаю, о чём ты.

— О том, что жевать бутерброды с водой из-под крана целый день — это не «поела». Это херня, а не еда.