Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган - Страница 82

— Я бы не возражала, если бы и так, — бросает она, и кончики ее ушей окрашиваются в розовый цвет.

Я сжимаю губы, силой отводя взгляд от ее лица. Он падает на ее цепь, и желудок скручивает узлом.

— Я еще не нашла способа сбежать, если ты проверяешь именно это, — поддразнивает она, а я глухо мычу, потому что сейчас уже почти готов пожелать, чтобы она это сделала. Если бы она исчезла, я бы не смог ее убить. Я мог бы побежать к своей семье, уничтожить их даны посвящения и залечь на дно, защищая их до тех пор, пока Верховная Богиня не пришла бы за мной. Сберегло бы это их от гибели от руки Каратель? Будь я в этом уверен хоть на секунду, я бы сделал это не задумываясь. Верховная Богиня может забрать мою душу. Сейчас мне, пожалуй, уже плевать.

Она смотрит на птицу у меня в руке, склонив голову.

— Если я жаворонок… то какой птицей был бы ты? Малиновкой? — спрашивает она.

— Я не птица, — отвечаю я, и Беа откидывается назад, оценивающе разглядывая меня.

— Кто же ты тогда? — интересуется она. Я делаю еще один срез ножом.

— Я волк, — бросаю я, и она смеется. По-настоящему смеется надо мной.

— Не стоит приписывать себе лишнего, о ужасный волк. Ты еще не причинил мне вреда.

Я замираю.

— Но причиню.

Она издает неопределенный звук, теребя край платья.

— По-моему, ты только языком треплешь. Ты хочешь меня, но сидишь по другую сторону костра. Ты собираешься меня убить, но палец о палец не ударил, чтобы лишить меня жизни. Напротив, как ты сам заметил, ты ее спас.

— Вообще-то нет, — ворчу я, и она снова смеется.

— Ты ведешь себя так, будто все это просто, — говорю я, не сводя глаз с поделки, хотя все мое внимание приковано к ней.

— Разве нет? — спрашивает она, но я игнорирую ее вопрос. У меня нет на него ответа. Особенно когда я знаю, что не пытался учиться убивать ее так, как следовало бы.

Она вздыхает в ответ на мое молчание.

— По-моему, это по-человечески, — продолжает она, — желать того, чего желать не положено. Оказаться между молотом и наковальней. Это не делает тебя плохим человеком.

И снова я ничего не отвечаю.

— Ты хороший человек, — произносит она.

— Я не такой, — огрызаюсь я, резким движением ножа отрывая крыло от деревянной птицы. Стиснув зубы, я бросаю его в костер, и в ночное небо взлетает сноп искр.

Она подбирает другой кусок дерева и бросает мне.

— Такой. Ты не сможешь меня переубедить, — говорит она, и я едва не рычу от ее попыток доказать мне, что я не мерзок из-за собственных желаний. — Ты помогал мне больше раз, чем я могу сосчитать. Даже когда ненавидел меня.

И вдруг до меня доходит, почему ее печаль отступила.

Она убедила себя, что сможет заставить меня увидеть полутона.

Но здесь нет никаких полутонов.

— Ты должна меня бояться, — говорю я тише, уже скорее предупреждая, чем угрожая. Или, может, это мольба — мне нужно, чтобы она боялась меня, потому что я не уверен, что смогу сдержаться, если она продолжит говорить о моих желаниях.

Ее дыхание становится поверхностным, но она качает головой.

— Что ж, я не боюсь.

Мое сердце пропускает удар, и я замираю, зависнув рукой над куском дерева. Как она может не бояться, когда я стану ее погибелью? Когда я причиню ей боль.

Я бросаю дерево и уверенным шагом подхожу к ней. Я беру ее за руку, направляя ее ладонь к своему паху — достаточно медленно, чтобы при желании она могла легко отстраниться.

Она не отстраняется.

Ее пальцы касаются меня поверх килта, а губы приоткрываются в безмолвном «о».

Это зрелище — приоткрытые губы — почти доводит меня до безумия. Под ее рукой я тверд как камень, пульсирую от желания, но в ее глазах нет ни унции страха. Только голод.

Она встречается со мной взглядом.

— Я по-прежнему тебя не боюсь, — шепчет она, и я опускаюсь перед ней на колени. Ее рыжие волосы щекочут мне лицо, меня окутывает запах можжевельника, и от этого я возбуждаюсь еще сильнее — до невозможной, болезненной дрожи.

— Если бы ты знала, что́ я думал сделать с тобой, — мой голос падает до низкого шепота, — какие образы проносились у меня в голове весь день, ты бы боялась.

Ее щеки вспыхивают, но она не отводит взгляд, и черт побери, это проникает под самую кожу. Это ошибка, всё до единого. Сближаться так сильно. Позволять ей трогать меня — и при этом не иметь возможности отнять ее руку.

— И что же ты думал со мной сделать? — шепчет она, и мой член дергается. Это вызов, но мягкий.

Хорошо. Может, если она узнает точно, чего жаждет мое тело, она наконец почувствует страх, который и должна испытывать. Она обязана, ведь это? Пересечение этой черты? Погубит нас обоих. Как она этого не понимает?

Я опускаю подбородок, присаживаясь перед ней на корточки и подаваясь вперед так близко, что мой нос оказывается всего в нескольких дюймах от ее носа.

— Я думал о том, чтобы раздвинуть тебе ноги, обнажить тебя подо мной и пировать тобой, пока не насыщусь. А я — очень, — мой голос густеет, превращаясь почти в рычание, — очень голодный мужчина.

Она сжимает колени, а ее глаза вспыхивают от жара.

— Что еще?

Ее дыхание обжигает мое лицо подаюсь навстречу.

— Я представлял, как прижимаю тебя к земле, как беру тебя так жестко, что ты кричишь. Так нежно, что ты плачешь. И всеми способами между ними. Заставляя тебя забыть твое имя. Твое проклятие. Это замученное существование, в котором ты живешь. Входя в тебя снова и снова, пока твое сладкое, влажное тепло не сожмет меня изнутри. И даже тогда я бы не дал тебе передышки. Я бы продолжал дальше, глубже и грубее, пока не выжег бы себя в твоем теле на вечность.

Ее рот приоткрывается, дыхание сбивается.

— Думаешь, это меня пугает? — спрашивает она.

— Должно бы, — отвечаю я.

— Ни капельки. Ты меня не пугаешь, Бреннен. Ничуть.

Она поднимается, отряхивает юбку и направляется к палатке. Возле самого входа она останавливается и бросает через плечо:

— Даже если ты на самом деле хочешь сделать все это, ты не сможешь. Я бы не позволила тебе прикоснуться ко мне снова. Не тогда, когда это лишит тебя магии. Не тогда, когда мы понятия не имеем, с чем столкнемся, и она тебе еще понадобится. Так что можешь простить себя, Бреннен, за то, что возжелал монстра.

И я отчетливо понимаю: она видит меня насквозь, до самых потаенных глубин души.

Она грустно улыбается и исчезает внутри.

Мне хочется сделать это прямо сейчас. Достать член и найти хоть какое-то облегчение от этого мучения, лишь бы остановить безумие, бурлящее в голове. Я не могу думать. Едва могу дышать. Потому что это уже не просто желание — это острая необходимость. Неукротимая, всепоглощающая и совершенно не знающая пощады жажда.

И все же я не позволяю себе разрядку. Так нельзя. Особенно пока на мне висит невыполненный долг.

58 БЕА

Мое тело горит. Слова Бреннена — его угрозы — высекли искру в самых глубоких уголках моей души, и ее уже не потушить. Я поворачиваюсь на бок, плотно сдвинув ноги, чтобы унять ломоту, но от трения становится только хуже.

Это невыносимо.

Я прислушиваюсь к звукам снаружи, но там абсолютная тишина, если не считать потрескивания костра. И тогда впервые за долгое время я проскальзываю рукой между ног. Даже я сама удивляюсь тому, насколько горячей кажется моя кожа, когда я раздвигаю себя пальцами и нахожу уязвимый узел нервов в самом центре.

Щеки заливает краска от собственной дерзости. Объект моих фантазий находится всего в нескольких шагах от палатки, но мысль остановиться даже не приходит в голову. Давление слишком велико, а потребность облегчить его не похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывала.

Мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать, когда я надавливаю и совершаю круговые движения, представляя, что меня касается не моя собственная рука, а пальцы Бреннена. Приятное тепло разливается от нервных окончаний по всему телу, пальцы ног поджимаются, а дыхание сбивается. Полог палатки шевелится, и я резко отдергиваю руку, а сердце взлетает к самому горлу.