Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган - Страница 2

Все это с пугающей ясностью всплывает в памяти — люди, которых я убила, их крики, — словно Иссекающая попросила свою сестру вплести этот звук в мои воспоминания, чтобы я никогда, никогда не забыла содеянного.

Словно я могла.

Я опускаюсь на холодные камни, сдвигая тяжелую, толстую цепь на лодыжке так, чтобы было удобно поджать под себя ноги. Ледяная вода пропитывает мою юбку, и я медленно выдыхаю, возвращая реке эхо криков, звенящих в черепе. Нет смысла зацикливаться на прошлом. Особенно когда его невозможно смыть.

Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить время, когда мое стирание белья казалось столь скорбным. День, когда лица мертвецов оставались в памяти дольше тех минут, что уходили на пение песни и очищение их душ.

Это было десятилетия назад. Может, больше.

Год за годом, что тянулись, пока я отбывала свой срок, и мое жалкое подобие жизни превратилось не более чем в легенду. В миф. В сказку, которую матери рассказывают детям по ночам, чтобы те вели себя хорошо.

Я — Прачка. Убийца с реки Басил. Прачка, и не более того.

Я бросаю взгляд на деревья. По крайней мере, сегодня никто не пришел меня искать. Эта часть моего проклятия, пожалуй, даже хуже предчувствий смерти. Способ Судеб позаботиться о том, чтобы я вечно балансировала на грани тревоги, не имея возможности почувствовать себя в полной безопасности.

Найди меня, поймай меня — и я обязана ответить на твой вопрос. На любой, кроме того, как остановить смерть. Именно этот вопрос задают почти всегда. Причина, по которой большинство храбрецов ищет встречи с чудовищем у реки, а когда я не могу им помочь, они не оставляют меня невредимой.

Тень проплывает надо мной, и меня пробирает озноб, когда я смотрю вверх: огромная дракониха, длиннее целой пихты, пролетает над солнцем. Она потрясающа — настолько глубокого синего цвета, что кажется почти фиолетовой, с длинной шеей и шипами от рогов до хвоста. Большинство дней она проводит здесь на рассвете и закате, а ее крылья настолько тонки и переливчаты, будто в них вкраплены миллионы крошечных алмазов.

Иногда она зависает над долиной на несколько часов, и мне кажется, будто она моя. На самом деле, полагаю, она здесь лишь для того, чтобы я снова не сбежала, выполняя приказы дракона Иссекающей, Атайра, но мне нравится притворяться иначе.

Притворство — одна из немногих свобод, что у меня остались.

Я поднимаюсь на ноги, раскинув руки и устремив лицо к туманному, затянутому облаками небу. Мое сердце заходится в груди, словно позабыв, что я прикована к этим скалам. Словно оно думает, что стоило мне лишь оседлать ветер, я могла бы взлететь вместе со своим драконом — так далеко и высоко, что даже сами Судьи не смогли бы нас отыскать.

Словно читая мои мысли, тени Потустороннего мира тянутся ко мне длинными лентами. Вытягиваются и извиваются, словно жаждут утянуть меня на дно. В тысячный раз я закрываю глаза и прислушиваюсь к воде, которая исчезает в обрыве. Она журчит, а не падает с шумом, и хотя длины моей цепи недостаточно, чтобы заглянуть в черноту, мне кажется, я отчетливо представляю это — череду ступенек, ведущих вниз, пока они не достигают конца этого царства и начала следующего.

Темнота — мой друг, а эти тени — моя единственная компания.

Иди ко мне, дразнят они, и твоя боль закончится. Иди ко мне и наконец отдохни.

И о, как же я этого жажду! Это мое вечное желание — положить конец этой проклятой, бессмертной жизни. Я так часто представляла смерть, что она кажется мне старым любовником. Тем, по кому я не могу не тосковать. Тем, с кем я до безумия близко знакома, и все же каким-то образом он остается для меня чужаком, вечно ускользающим от меня.

Было время, когда я думала, что смогу найти путь в Потусторонний мир без заклинания. Или, по крайней мере, надеялась на это. В те дни, когда агония моего заключения была сильнее моего разума, а о покаянии или искуплении я еще не заботилась. Когда я не чувствовала ничего, кроме полного отчаяния.

«Забери меня!» — кричала я, умоляя, борясь с цепью в отчаянном стремлении добраться до него. Натягивая цепь в сторону темноты, как бешеное животное, сосредоточившись исключительно на прекращении неумолимых мук.

Я пыталась покончить с собой сотней способов. Голодовкой. Утоплением. Перерезав вены острым краем разбитого камня. Другие поступали еще хуже.

Но я больше не пытаюсь. Неважно, что я делаю с собой или что кто-то еще делает со мной. Я всегда исцеляюсь, независимо от тяжести травм. Я могу истощать себя до тех пор, пока не стану слишком слабой, чтобы стоять, но даже тогда мое тело не меняется. Я никогда не умираю, и я не могу перестать стирать. Проклятие этого не позволит.

Ветер снова поднимается, и мои руки тяжело падают по бокам, сломленные поражением.

«Только не снова», — шепчу я. Как может быть еще одна смерть так скоро, когда у меня все еще сводит пальцы от омывания душ из храма?

Магия тянет мое уставшее тело, пока я бреду обратно к берегу, хватая свой камень и наклоняясь вперед, чтобы опустить руки в поток. Я жду появления одежды, как делала это тысячи раз. Все всегда одинаково. Имя на ветру и лицо в воде, чья смерть проносится в моем голове, и знание о том, когда она произойдет.

За исключением того, что на этот раз все иначе.

Мое зрение плывет, голова кружится, река растворяется, превращаясь в залитый солнцем склон холма. Я отчаянно пытаюсь встать, ощущение мягкой травы под ногами кажется настолько чужеродным, что вызывает зуд. Внизу холма молодая девушка в зеленом кружится на солнце, улыбаясь и тянусь к бледно-розовому полевому цветку. Над долиной вокруг нее звучат волынки — мелодия, которую я никогда раньше не слышала. Мать гладит своего маленького белокурого сына по голове, и он смеется — всего на мгновение, прежде чем радостный звук трескается и видение рушится.

Я снова у своей реки.

Я отшатываюсь назад, тревога бурлит в желудке. То, что я видела, была не смерть.

Это была жизнь.

— Нет, — срывается с губ. Мой первый отказ за более чем столетие.

Вода замирает — слишком гладкая. Неестественно, словно на нее наложили внезапное заклятие, и я задерживаю дыхание, а где-то глубоко в груди зарождается надежда.

Разве река прислушивается к моей мольбе?

В ответ она бурлит — резкая перемена вмиг удушает любой проблеск надежды, поскольку вода закручивается неестественными водоворотами, поднимая со дна ил и окрашивая реку в буро-красный цвет. Запах болотного мирта распространяется повсюду, пока я не начинаю задыхаться от него, а странное подводное течение дергает за мой промокший подол. Что-то появляется выше по течению, и я отшатываюсь, когда до моих рук добирается одежда — платье нежнейшего зеленого оттенка.

Точь-в-точь такое, какое было на молодой женщине, собиравшей полевые цветы.

Я пытаюсь встать, забраться как можно дальше от реки. Ужас проникает в мою кровь, и тело раньше разума понимает, что я не смогу выстирать это платье.

Этой девушке не суждено умереть. Я не знаю откуда мне это известно, но уверена в этом так же, как в собственном имени. Ей предназначено жить. Кружась под музыку и смеясь со своими близкими.

И все же вот ее одежда.

Боль пронзает мои мышцы, когда я боюсь с магией, удерживающей меня на месте. Мое тело дергается вперед, ногти царапают холодный камень, когда я пытаюсь оттолкнуться назад, но меня снова рывком бросает на колени, будто подтаскивая за крюк под ребрами. Из моего горла вырывается безобразный звук, пугающий меня саму — нечто среднее между криком отчаяния и всхлипом агонии.

Я не хотела стирать одежду тех, кого прямо сейчас насмерть давит в храме. Я не хочу стирать ничьи вещи, но по крайней мере они, как и все остальные, были отмечены Судьбами. Эта смерть — должно быть, ошибка. Я должна была услышать ее имя. Увидеть причину ее гибели.

Закрыв глаза, я пытаюсь разжечь огонь, который когда-то жил глубоко в моем животе. Мне нужно остановить то, что происходит, но этот огонь почти погас, залитый водой, в которой я стою на коленях день за днем, год за годом.