Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган - Страница 13

Лощина погружается в абсолютную, жуткую тишину.

Даже воздух кажется чужим, а лучи солнца почему-то не могут справиться с ледяным холодом, подбирающимся по моим рукам.

Кожа покрывается мурашками, когда я медленно поднимаюсь на ноги, а на плечи ложится тревога. Что могло заставить моего дракона отреагировать столь бурно?

Неужели муж возвращается, чтобы закончить начатое?

Страх просачивается в кровь, но вовсе не за себя. За Кенну. Он так и не поймал меня, но что, если поймает? Меня заставят выдать ее точное местонахождение, как бы сильно я этого ни сопротивлялась.

Но станет ли он возвращаться так скоро? Быть может, это вообще не он. Может быть, это кто-то или что-то совсем другое. Надеюсь, что так. Я с радостью стерплю еще одно избиение, лишь бы не выдать укрытие Кенны.

Если только… Что, если муж — вовсе не тот «он», о котором говорила муза? Что, если он все еще где-то там?

Я протягиваю руки вперед, надеясь, что следы крови смогут отпугнуть того, кто приближается.

Потому что они идут.

Я чувствую это с каждым их шагом. Это ощущается в тяжести воздуха. В том, как он давит на кожу — так сильно, что становится трудно дышать. Назойливый гул дергает за кожу, требуя внимания.

Ненависть просачивается в мои кости. Колотящаяся ярость заставляет сердце бешено колотиться, а легкие — сжиматься.

— Кто там? — кричу я, но ответа нет, лишь самая зловещая тишина из всех, что мне доводилось испытывать. В ней чувствуется тяжесть — обещание чего-то грядущего, и что бы это ни было, вряд ли оно сулит приятное. Я вкладываю в голос как можно больше уверенности. Если кто-то пришел за своей долей плоти, я отказываюсь облегчать ему задачу.

— Если ты ищешь ответ на свой вопрос, тебе нужно лишь задать его, — говорю я, нарочно упуская часть про необходимость поймать меня. Мой голос дрожит, выдавая меня, и разочарование вихрем поднимается в груди. Еще в начале своего срока я уснула: показной страх только все ухудшает. Он служит лишь топливом для мужской ярости, и все же злость в воздухе настолько сильна, что я не могу ее сдержать. Тот, кто приближается, хочет причинить мне боль.

Я уверена в этом сильнее, чем в собственном проклятии.

Но почему?

Я жду, но тот, кто наблюдает, не произносит ни слова, и эта плотная, давящая тишина рождает во всем моем существе непреодолимое желание бежать. Это чувство мне незнакомо. Мне не привыкать к тому, что люди ненавидят меня, но я смирилась с этим. Смирилась даже с нападающими. В своем горе люди творят безумные вещи, но здесь чувствуется нечто большее.

— Что угодно, — повторяю я, изо всех сил стараясь удержать голос ровным. Я вглядываюсь в березы и рябины, окружающие реку, выискивая хоть что-то, что могло бы подсказать, кто или что за мной следит. Человек ли это вообще? Или, может, зверь?

Сначала мне показалось, что я чувствую ярость, но вдруг это голод?

На мгновение мне почти хочется, чтобы это было так. Чтобы из леса выпрыгнул зверь и положил конец этому проклятию. Я знаю, что не могу умереть, но что, если меня сожрет волк или медведь? Как я буду жить тогда — разорванная на части и переваренная? Останется ли здесь лишь мое сознание, привязанное к этому берегу? Думаю, так было бы лучше. Моему сознанию нельзя причинить вред. Может, останься я лишь душой, я смогла бы парить над долиной вместе с моим драконом.

Может… я была бы свободна.

Я представляю свои вычищенные добела кости, разбросанные среди вереска. И все же, по мере того как ощущение нарастает, я понимаю — это не зверь.

Только люди способны на такую пробирающую до костей ненависть.

Я дрожу, вглядываясь в тени.

— Назови себя. Чего ты хочешь? — спрашиваю я, высоко поднимая подбородок. Я отказываюсь выглядеть слабой.

И я не буду добычей.

Он уже близко — его ярость гневно пульсирует на моей коже в ритме сердцебиения.

Я сжимаю кулаки, смертельно устав от роли дичи, и что-то внутри меня надламывается. Одно дело, когда кто-то приходит сюда, чтобы отомстить за стиранную одежку любимого человека, но совсем другое — играть со мной в кошки-мышки. Я предпочитаю встретиться лицом к лицу с неизбежным и покончить с этим. А не стоять здесь в ожидании, пока тот, кто прячется во тьме, наберется храбрости и выплеснет всю запланированную жестокость. Собственная ярость вспыхивает у меня в груди.

— Хватит трусить, покажись! — кричу я, кружась на месте и оглядывая долину.

На мгновение повисает абсолютная тишина — тяжелая, пророческая.

А затем одна из теней сгущается. У меня внутри все сжимается, когда она преображается из неопределенного темного пятна в крупного, широкоплечего мужчину. Он останавливается ровно на таком расстоянии от света, что я не могу до конца разглядеть его черты.

Жутко осознавать, как отчетливо я чувствую его взгляд на себе. Он изучает меня, словно выискивая слабости. Высчитывает уязвимые места.

Я выпрямляюсь во весь рост и пытаюсь ответить тем же. Мужчина высок, с толстыми, узловатыми руками и мускулистой грудью, и даже не видя его лица, я знаю, что его челюсть сжата в жесткую, напряженную линию. Тень делает шаг ближе, и детали проступают резче.

Мое дыхание застревает в горле. Мужчина поразителен, а его несовершенства придают ему почти неземной вид. Похоже, в какой-то момент ему сломали нос, и он так и не сросся правильно — переносица слегка искривлена, а от правой брови к линии роста волос тянется блеклый шрам. Он загорел, словно проводит большую часть времени на открытом воздухе, и густые волны каштановых волос падают ему на глаза.

Вокруг талии обернут темный клетчатый килт — глубоких зеленых оттенков с тонкими полосками кроваво-красного цвета, подпоясанный в талии и падающий складками до колен. Поверх него на нем надета приталенная шерстяная туника, укрепленная кожей на плечах, предплечьях и запястьях.

Одежда воина. Защитника.

На его руках выбиты дары — их больше, чем я когда-либо видела прежде. Один выглядывает из-под туники на груди, а другой пульсирует в такт биению жилы на шее.

Настоящий страх вспыхивает в моей груди. В этом королевстве очень мало людей, обладающих столь мощной магией. Магией, способной по-настоящему навредить мне. Заставить меня желать смерти еще яростнее, чем сейчас.

— Кто ты? — спрашиваю я, но незнакомец не отвечает, только его глаза движутся, скользя по моему телу сверху донизу.

Я борюсь с желанием поежиться под яростным взглядом мужчины. Он остается неподвижным, словно бросая мне вызов. Отвечай мне! — хочется закричать мне, но темнота в его глазах останавливает меня на полуслове.

— У меня нет ничего, что ты мог бы забрать, — я подавляю дрожь, когда его ненависть заостряется, направленная прямо мне в грудь.

Мужчина не отворачивается. Не двигается вообще. Он все еще изучает меня, и его лесно-зеленые глаза нагревают мою кожу, буравя насквозь, но что именно он ищет — я не знаю.

Его угловатая челюсть напрягается, и волоски на затылке встают дыбом.

— Чьи бы одежды я ни постирала, я не могу вернуть их назад, — говорю я. Мой голос звучит все слабее с каждым словом, и хотя я ненавижу эту слабость в собственном тоне, поделать с этим ничего не могу. Почему он не отвечает мне? Чего этот человек вообще может хотеть?

Он наконец движется.

Страх стучит в груди, как топор, а чувство ужаса и опасности становится больше, чем крылья моего дракона, когда мужчина уверенно шагает вперед, его клетчатая ткань шуршит при каждом шаге, а сапоги хрустят по камням.

Абсолютное отвращение исходит от него волнами, когда его глаза встречаются с моими, а зубы сжаты так крепко, что я гадаю, не треснут ли они под давлением. Это чувство не кажется расплывчатым — оно целенаправленно. Острое и нацеленное прямо на меня, и я невольно делаю шаг назад.

Рука мужчины взметается к бедру, где в кожаных ножнах покоится длинный сверкающий кинжал, и воздух покидает мои легкие. Я ищу на лице мужчины хоть малейший намек на узнавание. Неужели я недавно стирала одежду кого-то из его близких? Не думаю. Его черты мне совершенно незнакомы.