Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 82

Ваня завыл. Зыков отпустил его, и тот рухнул на землю, забился головой о мох. Потом, как червяк, пополз к краю ямы – но старшина ухватил его за ноги и оттянул.

Я не стал слушать нытьё. Велел Гене достать Шрайбера и притащить в баню, а сам развернулся и пошёл прочь, к стене бани. Прислонился спиной к шершавым брёвнам и закрыл глаза.

Я только что казнил человека. И от осознания того, что внутри у меня пусто, нет никаких эмоций. Меня бросило в дрожь.

Стоял и смотрел на свои дрожащие пальцы и понимал: иначе было нельзя. У меня не было ни тюрьмы, ни судей, ни палачей. Только я и ответственность за тех, кто мне доверил свои жизни.

Стёпа – куда хуже немца. Фрицы пришли сюда по приказу, воюют за свою веру в победу и верят бреду фюрера, а этот – предатель. Хотел получить свои тридцать серебряников. У него был выбор. Отказаться. Сделать вид, что согласен, а самому предупредить своих. Но он выбрал сторону врага. И путь для таких, как он, всегда один.

Кому‑то это покажется оправданием убийства. Мне – нет. Это просто факт. Война переписывает правила.

Ваня тоже умрёт. Только не сейчас. Сначала мы вытащим из него всё до последнего слова.

Через пару минут ко мне подошёл Зыков. Он не стал говорить подбадривающих слов, просто встал рядом, прислонился к стене и молчал. Мы простояли так минут десять.

– Гена Ваню держит, – наконец доложил Зыков. – Тело Стёпки в яме. Надо будет его оттуда достать да закопать подальше, в топи.

Я мотнул головой:

– Нет. Там же и оставим. И остальных – там похороним. Закончим с немцами, с Ваней – и закидаем яму землёй. Да приворошим сверху чем‑нибудь.

– Фролу это не понравится. Даже если мы уйдём, он‑то может остаться. Земля его как‑никак. А тут трупы рядом… сам понимаешь.

– Не думаю, что останется, – ответил ему. – Будь моя воля, я бы этих сволочей и закапывать не стал.

– Найдут же.

– Вот именно. В общем, пусть Ваня пока там посидит. Суньте ему тряпку в пасть, чтоб не орал. А там я подумаю, что и как.

Я отлепился от стены и пошёл обходить лагерь. После таких вещей нельзя сразу садиться. Нужно двигаться, иначе дурные мысли могут накрыть и сожрать заживо.

Первым делом проверил посты. Петька сидел у корней сосны. Увидев меня, он вытянулся, хотел по привычке доложить о ветре и отсутствии движения, но осёкся.

Я, повторюсь, плохо читаю чужие эмоции, но тут понял: Петька тревожился.

Я коротко кивнул ему, ничего не сказав, и двинулся дальше. По пути встретил стариков – они, понятное дело, уже были в курсе.

– Держись, командир, – сухо произнёс Архип. – На твою долю много выпало.

Я лишь кивнул и повернулся к Даше. Она стояла у погреба, скрестив руки на груди. Вой Вани, наверное, слышали даже там. Или она просто увидела мои руки.

Я ждал привычного – «сволочь ты, Стас». Но сейчас она промолчала. Только смотрела долго, будто заново меня разглядывала.

– А тот, второй? – спросила она наконец. – Ваня.

– Живой, – ответил я. – Пока.

Она кивнула и ничего не добавила. И это её молчание сказало больше слов: спорить она уже не будет.

– Как Вера? – спросил я, чтобы уйти от этого.

– Держится. Ребёнок спит. Температура не растёт. Если будет бой, надо уводить их в Новики. По тропе Чука.

– Уводить будем и без боя, – ответил ей. – Тропу поведут Ганна с Чуком, они её знают. Твоё дело – Вера, ребёнок и все, кто в дороге свалится. Петьку возьмёшь тоже. Вера окрепнет – и вам тут больше нечего делать.

Она кивнула и скрылась в дверях. А я направился к Шрайберу.

Немца уже достали из ямы. Посидеть в темноте бок о бок со свежим трупом – это тоже психологический прессинг. Он сидел в углу, связанный по рукам и ногам. И первое, что бросилось в глаза, спокойное лицо. Слишком спокойное для того, кто только что вылез из ямы с мертвецом.

Услышав шаги, он поднял голову, улыбнулся. Но то ли что‑то заметил в моём лице, то ли просто понял, к чему пойдёт разговор, ухмылку убрал.

– Ты знаешь, что я сделал? – спросил я по‑немецки. – Понимаешь, на что я способен?

Шрайбер чуть приподнял бровь, будто удивился моему акценту и медленно кивнул.

– Знаешь, за что? – продолжил я.

Немец наклонил голову, не сводя с меня глаз.

– Да. За предательство, – голос у него был хриплым. – За то, что он предал свою страну ради муки. Пошёл против своих. Ты убил его над нами.

Я усмехнулся без капли веселья.

– Да. И если ты думаешь, что для меня есть разница между тобой, немцем, и этим уродом, то ты сильно ошибаешься. Вы для меня одинаковы. Враги. И неважно, кто в какой форме и на каком языке говорит.

Я сделал паузу смотря на немца. Шрайбер не отвёл взгляда. Слушал внимательно.

– Ты умный человек, Шрайбер, – я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Ты понимаешь мой язык, ты всё это время слушал, считал, ждал. Так вот. Сейчас ты скажешь мне правду. Без игр и попыток тянуть время. Где ударят немцы? Как пойдут?

Я поднял «Парабеллум» так, чтобы немец видел тёмное жерло ствола.

– Ты умный. Ты понимаешь, что будет дальше. И если скажешь что‑то полезное…

– Проживу на один день больше, – сказал он на чистом русском. – А может, и на два.

Вот и всё. Три дня я проверял его на мелочах – корень, шаг, ухмылка, вчерашнее «понял». Не выдумывал. Он понимал нас с самого начала. От того, что я был прав, легче не стало. Стало только холоднее.

– Верно, – я тоже перешёл на родной язык, будто мы всегда так и говорили. – А будешь молчать или врать – сам понимаешь.

– Я не простой солдат.

– Может быть, – я улыбнулся. – Только зачем мне лишний рот? Выведу тебя к той же яме – и ляжешь вместе со своими.

– Ты убьёшь остальных пленников?

– Да, – я спокойно ответил. – Какая разница, сколько там будет трупов: два, три, больше? Ты, связист, этот Ваня… Это же война.

Шрайбер долго смотрел на меня. Мы будто играли в гляделки, и я почему‑то твёрдо решил не моргать первым. В его взгляде была оценка: ищет ли он во мне тень неуверенности, блефую ли. Но искать было нечего.

Вскоре Шрайбер отвёл глаза.

– Ты глупый русский, если думаешь, что можешь остановить нашу армию, – сказал он. – Но раз тебе так хочется верить в «лучшее», то знай: лейтенант Юргенс не полезет в топь. Он пойдёт по краю, и накроет вас, как только обнаружит.

– Не глупый, – ответил я. – Где точка сбора? Откуда твой лейтенант начнёт поиск?

– Высота сто двенадцать. Там, где мелиоративный канал пересекает опушку.

– Сколько поисковых групп? Кто в составе?

– Пока одна. Штурмовая. Двадцать человек. Два пулемёта. И, – он чуть усмехнулся, – проводник, который обещал показать гать, чтобы взять вас в клещи. То, что ты убил этого, – он нахмурился, – ничего не решит. У нас есть другие проводники.

Внутри у меня похолодело. Ещё один? Кто‑то ещё знает гать?

– Другие? – я не дал голосу дрогнуть. – Кто?

– Русский, – он снова улыбнулся, уже злее. – Не последний в этих краях.

Врёт или тянет время? По его лицу было не понять. Но сбрасывать со счетов такое я не мог: если у Юргенса и вправду есть второй местный, то все мои мысли летят к чёрту.

– Карта? – я сузил глаза. – У них есть карта?

– Да. Лейтенант Юргенс раздобыл карту мелиорации тридцатых годов. На ней все сухие места и старые гати. Ваш человек кое‑что уточнил.

– Но без проводника карта – просто бумага. Болото меняется. Гати гниют.

– Именно поэтому проводник им и нужен, – согласился он. – И он у них есть.

– Это всё?

– Достаточно, чтобы вы поняли: у вас нет шансов, – Шрайбер выпрямился, глядя на меня с холодным высокомерием. – Сдайтесь, пока не поздно. Юргенс не убивает тех, кто не сопротивляется. А я ему нужен – он с радостью обменяет меня на ваши жизни.

– Спасибо, что не стал играть в героя, – я поднялся, пропустив его совет мимо ушей. – А верить в непогрешимость немецкой машины – это твоё право.