Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 66

– Сколько прошло с контрольного? – спросил я, не отводя взгляда от его бегающих глаз.

– Д‑десять минут. Может, чуть больше. Г… г… господин…

– Молчи, – оборвал я.

Хм, ситуация была, прямо скажем, паршивая. Двадцать минут – это вообще ни о чём. Мы не успеем даже уйти на приличное расстояние, если сейчас же не сорвём их проверочный сигнал.

– Сидоров, – я опустил пистолет. – Мы же можем подать сигнал, что пост в норме? Ответить им?

Гена задумался на секунду и ответил:

– Если говорить на немецком, то да. Но они могут спросить пароль или позывной конкретного человека. Я не смогу… ну, ты и сам понимаешь.

– Я смогу, – кивнул на Шрайбера. – Он скажет, что говорить.

Я схватил немецкого ефрейтора за воротник и рывком поставил на ноги. Тот слабо пискнул.

– Слушай сюда, Шрайбер. Сейчас ты возьмёшь трубку и ответишь на их вызов. Скажешь, что всё в порядке. Связь шла с помехами, ты устранял обрыв на линии. Понял?

– Но… обер‑лейтенант Фогель… – забормотал пленник. – Он же…

– Фогель мёртв, – отрезал я. – И Вебер тоже! И если ты хочешь дожить до утра, будешь делать то, что я скажу. Слово в слово. Иначе я перережу этот кабель, а тебя заставлю есть вот эту катушку. Выбирай.

Связист судорожно сглотнул и часто‑часто закивал.

– Сидоров, дай ему трубку.

Гена протянул тяжёлую чёрную трубку. Шрайбер взял её, зажмурился, собираясь с духом, и поднёс к уху.

– Центральный? Здесь пост «Мельница»… – голос его срывался, но он старался говорить ровно. – Связь была с помехами. Обрыв кабеля. Всё в порядке. Пароль… «Баум».

– «Мельница»? – рявкнуло в трубке так, что даже я расслышал. – Пост ещё не развёрнут. Кто говорит?

Шрайбер побелел и стрельнул в меня глазами. И меня самого продрало холодом: об этом‑то я и не подумал – линию только тянули, поста ещё не было. Ствол сам вдавился пленному в висок. Я не столько понял, сколько угадал вопрос и одними губами подсказал: имя, звание, «тянем линию».

– Ефрейтор Шрайбер, группа снабжения, – зачастил связист. – Мы у мельницы, тянем линию, докладываю по готовности участка. Обрыв устранён.

Пауза. Долгая, вязкая. В трубке сопели, будто там решали – поверить или слать проверку. У меня по спине катился пот, а палец сам собой лёг на спусковой крючок.

– Уточните обстановку! – наконец потребовал голос. – Почему так долго молчали? Где охрана?

– Скажи им, – выдохнул я Шрайберу, – что повозка застряла в грязи. Охрана ушла проверить следы у болота. Связь восстановлена только что.

Шрайбер послушно повторил мои слова, добавив от себя пару заикающихся оборотов насчёт сырости и проклятой русской грязи. Потом вдруг заговорил слишком быстро. Я не понимал половины, но понял главное: он добавляет отсебятину.

Ствол ткнулся ему под ухо.

Связист сбился, закашлялся и повторил уже короче – так, как я велел. Ствол в его виске придавал голосу нужную дрожь – усталую, злую. В трубке повисла пауза. Потом недовольный голос что‑то буркнул и разорвал связь.

Шрайбер сунул трубку Сидорову так, будто она обожгла ему руки, и без сил осел прямо в грязь.

– Купились? – спросил Гена.

– Вроде да. Голос был злой, но удовлетворённый. Сказали, чтобы больше не спали.

Мы выиграли минут сорок. Может, час, если повезёт. И теперь это время надо было потратить максимально эффективно.

Я повернулся к своим. Зыков уже стащил трупы охранников в придорожные кусты, забрав у них оружие и подсумки. Архип стоял чуть поодаль, не спуская глаз с пленного из первого боя, того самого парнишки, который сидел у мотоцикла. Тот теперь лежал связанный, с кляпом во рту, и лишь отчаянно вращал глазами.

Но оставался ещё один человек. Местный возница. Старик, который вёл лошадь под уздцы, так и сидел на коленях, уткнувшись лицом в землю. Он не кричал, не пытался бежать. Он просто мелко молился, шепча что‑то неразборчивое.

– Архип, – позвал я. – Подними его.

Старик поднялся. Одет он был в залатанный армяк, ноги обмотаны онучами.

– Как тебя зовут? – спросил я по‑русски.

– Пилип… Пилип Степанович, – голос дрожал, срываясь на фальцет.

– Откуда тебя забрали, Пилип?

– Да из деревни… из Кукуевки. Вчера они пришли, немцы эти. Сказали, лошадь нужна, подвода… и куда тут денешься⁈ Сказали везти – повез. Я ж не по своей воле…

– Понимаю, – я кивнул. – Ты видел, что мы сделали с немцами?

Старик рухнул обратно на колени.

– Не убивайте, барин! Христом Богом прошу! Я ж никому не скажу! Ничего не видел, глухой я, слепой! Пустите домой, у меня корова…

Архип покосился на меня. Я видел, что старик не врёт. Он был до смерти перепуган. Но он видел наши лица. Знал, что мы взяли пленных. Знал про телефон. Если немцы его схватят и начнут допрашивать, а они начнут, уж поверьте, им только дай повод, он расскажет всё. Не со зла, не из предательства, а просто от животного ужаса.

– Сидоров, – тихо сказал я. – Поверни его лицом к телеге.

Гена непонимающе посмотрел на меня, но сделал. Я подошёл к Пилипу вплотную.

– Слушай меня внимательно, Пилип Степанович. Мы – партизаны. Красная Армия. Ты помогал врагу, пусть и под дулом автомата, но помогал. По законам военного времени тебя бы следовало расстрелять.

Старик что‑то брякнул и начал заваливаться набок, но Архип придержал его за шиворот.

– Но, – продолжил я, – мы не стреляем своих. Я отпущу тебя. Телегу и лошадь забираем. Оружие немцев – тоже. А ты пойдёшь домой. И если я хоть от кого‑то услышу, что ты проболтался немцам о том, сколько нас было, какое у нас оружие и куда мы пошли… – я вытащил из‑за голенища трофейный кинжал и похлопал плоской стороной по его щеке. – Я приду за тобой сам. И тогда ни Бог, ни фюрер тебе не помогут. Понял?

– Понял, барин, понял! Глухой я, старый, ничего не видел! – закивал он с такой силой, что едва шею не свернул.

– Развяжи его и гони, – кивнул я Архипу.

Я знал, что это риск. Но одно дело убить немца с оружием. А совершенно другое убить своего старика, который просто держал лошадь и трясся от страха. Понимал, что это может стоить нам жизни, но глядя в глаза старика сделать всё равно не мог.

Старик, получив свободу, резво вскочил, сбросил онучи, которые размотались в грязи, и босиком, не оглядываясь, рванул в лес. Через минуту его шаги затихли в чаще.

– Надеешься на его слово? – хмуро спросил Зыков, подходя ко мне. – Уйдёт и сразу к немцу попадёт.

– Ничего, – я покачал головой. – Он до смерти напуган. Так напуган, что даже дышать будет через раз, чтобы нас не привлекать. А если и проболтается, то не сразу. Нам пары часов хватит.

Зыков только хмыкнул и отвернулся. А у меня под рёбрами засела нехорошая заноза: старик‑то ведь и вправду видел всё. И если старшина прав, эту ошибку я себе ещё припомню.

Я посмотрел на телегу. Лошадь – тяжеловоз, утомлённая, но крепкая. На телеге лежали: катушка с кабелем, ящик с инструментами, бухта запасного провода, мешок с каким‑то барахлом и немецкий полевой телефон. Плюс два новеньких пленника.

– Грузимся, – скомандовал я. – Зыков, зацепи катушку, кидай на подводу, нам нужна будет связь. Сидоров, проверь, нет ли на телеге ещё чего полезного.

Гена кивнул, забрался в телегу и через минуту ответил:

– Стас, – он поднял голову. – Тут изолента, клеммы, запасные трубки для аппарата. И… смотри!

Он показал кожаный футляр, открыл его и достал карту. Развернул её, и… заулыбался!

– Это схема линий! Тут всё! И узлы, и посты.

«Хм, значит, это схема комендатуры».

Я подошёл, взял карту. Нижний угол размок и слипся, часть надписей расплылась в бурые пятна, а те, что уцелели, были стянуты в немецкие сокращения – половину без Лёвы я разобрать не мог.

И всё же главное читалось. Тонкие линии паутиной расходились от дороги, указывая места постов, пунктов связи и, скорее всего, огневых точек. На полях – номера телефонов и позывные. Я нашёл нашу «дугу», прикинул, где топь, а где сушь, и уже видел, куда уводить группу: не по тропе, которую немцы прочешут первой, а глубже, в обход постов.