Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 51

А вот гранатчик был моим клиентом. Я уже подобрался ближе, держа автомат в одной руке, а во второй сжимая немецкую М-24, которую заблаговременно сунул за ремень. Кинуть её через борт в железо было бы глупо: взрыв ушёл бы в металл, а рикошетной дрянью могло зацепить своих. Поэтому метнул её не в грузовик, а под него, за колесо, туда, где ударная волна, щепа и грязь должны были достать всё, что прижалось к земле в мёртвой зоне.

Глухой хлопок, сноп грязи и искр из-под днища. Из-за борта донёсся короткий, булькающий вскрик, и вскоре там всё смолкло.

Вторую «колотушку» я оставил в резерве, просто переложив в подсумок. Как я и говорил Зыкову накануне, они нам ещё пригодятся.

Старшина вдруг дал очередь длиннее, чем нужно, и тут же заорал:

— Ствол!

Я обернулся. Пулемёт замолчал. Ствол перегрелся, пули начало уводить, очередь легла выше и правее. Благо, что Митяй среагировал мгновенно. Под огнём, пока немцы, очухавшись, начали бестолково пулять по развалинам сарая, он схватил запасной ствол.

Было понятно, что он испытал в этот момент. Металл был раскалён, и Митяй явно обжёг себе пальцы. Но надо отдать ему должное — мужик терпел! Он дёрнул защёлку, швырнул ствол на загодя растеленную немецкую плащ-накидку, и через несколько мучительно долгих секунд новый встал на место. Митяй захлопнул приёмник, Зыков взвёл затвор и пулемёт снова ожил, выплюнув очередь в сторону уцелевших.

В этот момент один из раненых немцев приподнялся из-за кузова и, прихрамывая, рванул в сторону леса, и тут произошла первая потеря.

Алесь, этот мститель из местных, не выдержал. Он вскочил на ноги, показался в полный рост и вскинул берданку. Хотел мужик добить беглеца.

Немец словно почувствовал угрозу, обернулся на бегу и вслепую, от бедра, выпустил короткую очередь из МР-40.

Алесь охнул, осел в грязь, хватаясь за плечо и грудь… и тут выстрелил Архип. Пуля из межи настигла бегущего немца. Тот не добежал до леса всего какие-то десять шагов.

Сам же «мститель» завалился на бок. Я это видел…

«Не выжил, — мелькнуло в голове. — Точно не выжил».

И, к слову, в этот момент всё стихло, да так, что казалось: все звуки куда-то пропали.

Я дёрнул затвор MP-40 и понял: магазин почти пуст. Откинул автомат к стене, подхватил мосинку, прислонённую у хаты, и вышел во двор уже с ней.

Даша шла посередине колонны, проваливаясь по щиколотку в чавкающую жижу, от которой несло сероводородом так, что выворачивало нутро. Утро уже расползалось по болоту серой сыростью. Туман не уходил, а только редел клочьями, открывая то чёрную воду, то гнилые жерди гати. Нужно было увести людей подальше, пока немцы не подняли прочёс и не вышли на след. Ганна это прекрасно понимала. Поэтому девушка ускорялась до определённого момента…

— Она упала! — послышался голос Чука.

Даша окликнула Ганну, подняла руку, подавая сигнал, и обернулась. Сзади напирали.

— Почему встали? — крикнула Даша, перекрывая гул голосов. — Кто застрял?

Ей не ответили. Вместо ответа из гущи толпы вырвался сдавленный, утробный стон.

Она стала протискиваться назад, расталкивая людей.

— Дайте дорогу! Пропустите!

В середине колонны, прямо на мокрых скользких жердях гати осела Вера, вцепившись побелевшими пальцами в живот. Лицо залито потом, губы искусаны в кровь.

— Вера! Вера, что с тобой? — Даша упала на колени рядом.

— Даша… — прохрипела та, выгибаясь дугой. — Идёт… Тянет… Ой, мамочки…

Даша огляделась. Паника расползалась по колонне, как зараза. Старуха, державшаяся позади Веры, зашаталась, схватилась за сердце и безвольно осела в грязь, бормоча что-то невнятное. Кто-то из детей, глядя на упавшую старуху и корчившуюся Веру, зашёлся в истеричном рёве. Звук стоял такой, будто режут свиней.

— Замолчите! — крикнула Даша, но голос потонул в хаосе.

Подошла Ганна, посмотрела на всё это, но церемониться не стала. Молча схватила за шиворот ближайшую ревущую бабу, притянула к себе и прошипела прямо в лицо:

— Успокойся! Или ты хочешь, чтоб немцы по звуку нас нашли?

Баба захлебнулась криком, вжала голову в плечи. Ганна выпустила её, повернулась к остальным.

— Всем успокоиться!

Её тон, не терпящий возражений, подействовал отрезвляюще. Паника отхлынула, люди засуетились, затихая. Ганна посмотрела на Дашу.

— Рожает?

— Похоже на то, — Даша сдёрнула с себя плащ-палатку, расстелила на бревне. — Помоги переложить. Сюда, на островок.

Прямо у края гати была небольшая сухая кочка, поросшая жёсткой болотной травой и мхом. Вдвоём стащили туда Веру. Даша задрала подол. Пока ничего.

— Петя! — Даша подняла голову, выискивая глазами мальчишку.

Пацан, державшийся рядом с ней с самого начала похода, подскочил, бледный как полотно.

— Даша, я тут…

— Не тупи. Слей воду с нескольких фляг, в котелок. И сними с себя рубаху, порви на тряпки. Чистые неси. Живо!

Петя кивнул, скрылся в камышах, шумно раздвигая стебли.

— Чук! Что по гати? — спросила Даша, не отрывая рук от Вериного живота, пытаясь нащупать, как лежит ребёнок. — Пройдёт колонна?

Чук сплюнул в чёрную воду.

— Метров через сорок бревно лопнуло. Яма, торфом затянуло. Надо обход искать. Я по воде попробую, там вроде мель.

— Пробуй, — сказала Даша. — Только не геройствуй. Провалишься — и тебя вытаскивать будет некому.

Вера снова застонала, закусив губу. Начались первые схватки. Плохой знак. Даша знала немного о родах — помогала в деревне. Но то было в тёплой хате, с кипятком и чистыми простынями, а не на стылой топи, под носом у немцев. Да и схватки могут продлиться…

— Ганна, держи её за плечи. Чтоб не дёргалась, — скомандовала Даша. — Вера, слушай меня. Дыши. Собачкой. Вдох-выдох, вдох-выдох. Тужиться нельзя, пока я не скажу!

— Не могу… — рыдала Вера, закатывая глаза. — Умираю…

— Не сдохнешь, — отрезала Ганна, наваливаясь ей на плечи. — Некогда тебе умирать. Дыши, кому говорю!

Вера пробовала дышать, по-собачьи, мелко и часто, как учила Даша, но получалось плохо. Между схватками она закатывала глаза и тихо скулила. А потом схватка снова скручивала её, и Вера выгибалась, хватая Дашу за руку так, что хрустнули пальцы.

Даша высвободила руку, пошевелила онемевшими пальцами. Ганна посмотрела на неё.

— Долго ещё?

— Откуда я знаю? — Даша вытерла лоб плечом. — Первые схватки только пошли. Может, час. Может, два. Может, всю ночь.

Ганна сплюнула.

— Два часа здесь, и мы… не дойдём без помощи! Нужны ещё носилки, люди!

Даша не ответила. Потому что Ганна была права.

Она подняла голову, оглядела колонну. То, что увидела, ей не понравилось. Совсем.

Люди стояли на гати, кто как мог. Некоторые сидели прямо на досках, свесив ноги в воду. Бабы прижимали к себе детей, укачивали, шептали что-то бессмысленное. Старики смотрели в одну точку. Все они понимали, что дальше идти некуда.

Все устали. Дошли до того предела, когда человеку уже всё равно, что будет дальше. Холод, голод, мокрая грязь по колено, немцы где-то за спиной — всё это слилось в одну серую, тяжёлую массу, которая давила на плечи и гнула к земле. Люди были как выжатые тряпки.

И вот на эти выжатые тряпки навалилась новая беда: рожающая баба.

Даша видела по лицам, как это работало. Сначала — сочувствие, потом тревога, а следом — злость!

— Из-за неё встали, — услышала Даша шёпот за спиной.

— Бросить надо, — ответил другой голос, тише. — Оставить и идти. Всё равно помрёт, если с ней возиться.

Даша обернулась. Говорил мужик средних лет, из тех, кто весь путь молчал и шёл, опустив голову. Рядом с ним стояла баба с двумя детьми и кивала.

— Никого не бросаем, — просипела Даша. — Всем шагать.

— Куда шагать? — мужик поднял голову. — Гать впереди лопнула. Баба рожает. Старуха ногу сломала. Куда идти-то?

Даша открыла рот, чтобы ответить, и не нашла что сказать. Потому что в главном он был прав.