Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 34

Там, за топями, небо было другим. Серость перемешалась с багровыми пятнами. И это был не рассвет, а пожары.

Я опустил бинокль, взял карту унтера. Сверяясь с дымом на горизонте, начал понимать картину: восточнее шёл бой, тяжёлый, котловой. По дорогам тянулось движение техники — синие прямоугольники на карте шли на восток. Линия фронта рассыпалась в хаос отступления и окружения.

И именно туда нас и тянуло.

Сидоров, не сводя глаз с топи, отчитался о ночи: гостей не было, никто за нами так и не пришёл. Я мысленно выдохнул, но обольщаться не стал — нас вытянули вода, да туман. В другой раз так не повезёт. Ефрейтор помолчал, а затем спросил:

— Ну что там, командир?

— Задница, — мрачно ответил я, складывая карту. — На востоке бои… но там наши…

— И куда пойдём? — Гена сплюнул в мох. — Обратно на хутора? По болоту? Ты ещё одну такую ночёвку выдержишь?

Я подумал и принял решение:

— Назад не пойдём. Там мы положили патруль и нашумели — сейчас там наверняка немцы. Осматриваемся и валим на юг.

— Так, там же тоже немцы!

— Немцы на дорогах, Гена. А на болотах и в лесах должны быть те, кто от немцев прячется. Нам бы в идеале найти выходы на тропы. Отыскать местных.

— Зачем⁈

— А сам как думаешь? — я повернулся и уставился на сонного ефрейтора. — Еды у нас всего на два дня, патронов — на одну перестрелку, и всё! Такими темпами мы далеко не уйдём. Понимаешь⁈

Гене не понравилось услышанное, это было видно по лицу. Но всё же, он коротко кивнул, зевнул, повесил винтовку за ремень на плечо и начал растирать глаза.

— Всё. Осматриваем тропы, — подытожил я. — Собираемся!

Мы двинулись дальше. Ганна вела, я шёл следом, стараясь ставить сапоги точно в её следы, чтобы не провалиться в очередную яму. Сидоров был замыкающим, зло и мрачно поглядывал назад, в ту сторону, где осталась гать и убитый патруль.

Болото менялось. Кочки становились твёрже, вода уже не чавкала так противно, ряска лишь изредка цеплялась за голенища. Туман редел, сквозь него проступали деревья. Пахло хвоей, сырой корой, а вскоре завоняло горьким — гарью.

И всё это время на востоке грохотало. Чем дальше мы уходили от гати, тем чётче становился звук: тяжёлые гаубицы били где-то за лесом, удары шли часто, без пауз. Работа по позициям, что стирает всё живое в порошок.

Сидоров слушал, то и дело останавливаясь и поворачивая голову на восток. По лицу было ясно: он загорелся идеей, что там, вдали, наши.

— Слышь, командир? Как жарят? Это наши! Я гаубицы по звуку за версту узнаю! — Сидоров ткнул пальцем в сторону востока, где над лесом висело грязно-бурое облако. — Надо туда! Прорвёмся к своим! Там линия фронта!

Я промолчал. Откусил бы себе язык, чтобы не сказать правду.

Петя заворожённо пялился туда, куда тыкал Гена, — тоже воспрял надеждой. Даша не смотрела на восток, она смотрела на меня, и губы её дрожали. Она тоже хотела верить: там, на востоке, ей мерещились госпитали, бинты, спасение от ада, в котором она оказалась одна на один с чужой смертью.

— Стас… — тихо позвала она. — Может, Гена прав? Там переправа через Неман, там наши.

Я остановился, и все встали следом, ожидая моего слова. Они хотели одного — команды идти на восток. А карта унтера и память о том, чем всё кончится в районе Мостов и Свислочи, говорили обратное: там не наступление, а агония окружения. Рявкни я «нет» — не поверят, уйдут на гул сами и погибнут. Значит, пусть увидят.

— Ну? Что будем делать, командир? — Гена смотрел на меня, не моргая, вцепившись в лямку винтовки.

Я обвёл глазами группу. Все ждали моего слова. Силы ещё не вернулись, тело было ватным, но голова работала ясно.

— Подойдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надо поговорить.

Сидоров хмыкнул, сел на мох и вытянул ноги. Даша опустилась рядом, подогнув под себя колени. Ганна осталась стоять, и я не стал настаивать. Петя присел на корточки у Дашиных ног.

— На карте есть обозначения, — начал я, подбирая слова. — Там, по тракту, на восток, идут немцы. Не одиночные машины, не разъезды, а целые колонны. Грузовики, мотоциклы, пехота на бронетранспортёрах.

Сидоров напрягся, сжал губы:

— И чего? Думаешь, не прорвёмся? Прорвёмся, — последнее он сказал громче, утверждая. — Обязательно прорвёмся к своим, пока не поздно!

— К своим? — я посмотрел ему в глаза. — Гена, а скажи мне: что ты сейчас слышишь?

Он нахмурился.

— Не понял, в каком смысле?

— Все мы слышим, как бьёт артиллерия. Но ты думаешь, это наши наступают? Прислушайся: звук стоит на месте. Бьют в одну точку, целые сутки. Это не наступление, это котёл. И прямо сейчас в этом котле — наши.

— А кто там бьёт, как не наши⁈ — воскликнув, вмешалась Даша. — Если мы соединимся с ними…

— Даша, потише, — перебил я. — Между нами и этим боем — две-три немецкие колонны. А за лесом бойня. И поверь, не в нашу пользу.

Наступила тишина. Они не верили.

— А я эти гаубицы сутки слушаю. Наши бьют, точно тебе говорю! — Сидоров повернулся к остальным, ища поддержки. — Петь, ты ж со мной?

— Я… — Петя сглотнул, перевёл взгляд с Гены на меня и обратно. — Если там наши…

— Там переправа, — тихо сказала Даша, и в голосе её не было вызова — была старая боль. — Там госпиталь, врачи, морфий. Я медсестра, Стас. Я Колю не спасла… а там я бы хоть кому-то пригодилась.

Она не спорила — она цеплялась за надежду, и это было хуже любого спора. Они уже не слушали, они верили. А слова против веры бессильны — пусть увидят сами.

Ганна, до этого молчавшая, подала голос:

— И что ты предлагаешь? Сидеть тут и ждать, пока нас найдут?

— Нет. — Я замолк, собираясь с мыслями. — Предлагаю убедиться. Самим. Схожу к тракту, в разведку, посмотрю, что там и как. Вернусь — и тогда все вместе решим, куда идти. Но здесь мы точно не останемся.

Сидоров прищурился.

— И как ты собрался нас убеждать?

Хм, нас? Значит, без меня они уже задавались этим вопросом. Понятно.

Я смотрел на него и почти видел, что у него в голове. Он хотел проверить. Хотел убедиться, что я не прав. А значит, пойдёт за мной сам — и тем самым признает, хочет того или нет, что командир здесь я.

— Пойдём вместе, Гена, — сказал я. — Тебе будет полезно пройтись.

Он ждал этих слов — тут же кивнул и вскочил:

— Хорошо!

— А мы? — Даша подалась вперёд. — Мы что, будем здесь сидеть?

— Да. Остаётесь в укрытии, ждёте нас. Если не вернёмся к вечеру — уходите на юг, к хуторам, как Ганна говорила.

— Но…

— Даша. — Я повысил голос. — Не спорь.

Она сжала губы, но кивнула. Ганна отвернулась, стиснув зубы. После ночи, что пролежала вплотную ко мне, она смотрела на меня как на чужого. Что ж, пусть. Так даже лучше.

И странное дело: стоило понять, что сейчас я снова лягу в засаду напротив немца, как азарт сам собой заглушил остатки слабости. Ватность отступила.

Я оглядел себя. Немецкий китель, в который Даша обрядила меня ночью, теперь годился для другого — маскировки. Я ведь сам говорил на гати: пригодится. Кто ж знал, что так скоро.

— Если нас остановят, — сказал я Сидорову, застёгивая воротник под горло, — бросай винтовку в кусты. Будто ты мой пленник, а я конвоир. Понял? Если возьмут только меня — не лезь. Жди.

Сидоров кивнул, но тут же уточнил:

— А ты по-ихнему-то умеешь?

— Знаю, — ответил я. — Но мой немецкий из другого времени: другой акцент, другие обороты. Ляпну не то — перестреляют. Поэтому буду молчать.

Я затянул ремень, поправил бинокль и посмотрел на своих. Даша прижала кулак к губам, Петя глядел то ли с ужасом, то ли с любопытством. Ганна молча протянула мне трофейный Маузер. Свою Мосинку я отдал Сидорову — «пленнику» нужна винтовка, чтобы было что бросить в кусты. Остальные стволы оставили Даше с Ганной: хоть какая-то оборона.

— Мы вернёмся, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Ждите.

Глава 15

Мы шли на восток, держась оврагов и густых зарослей, подальше от открытых мест. Я впереди, Сидоров — метрах в трёх позади, с моей мосинкой. Тело ещё не отошло после той проклятой гати: горло саднило, в груди застряла сухая жёсткость, ноги переставлялись будто чужие, ватные. Но азарт разведки уже подбирался, глушил слабость. Знакомое дело. Перед делом всегда так — тело сдаётся, а голова, наоборот, проясняется.