Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 31

И тут раздался выстрел, который было слышно под водой. Так бабахала берданка… и прозвучал этот «хлопок» с той стороны, где были мои.

Мозг уже сам по себе построил две картинки: Ганна увидела, что вот-вот меня найдут. И… нас всё-таки нагнали. Ребята защищаются от нового врага.

Как оказалось, это был первый вариант. Ибо в следующую после выстрела секунду курящий немец дёрнулся! Он выронил винтовку и упал на спину!

Остальные же фрицы подняли своё оружие и развернулись в ту сторону, откуда пришёл я.

И это было моим шансом. Я сделал три шага вперёд и вынырнул, жадно хватая воздух. Поднялся на гать и оказался за спиной унтера, буквально в двух шагах от него! Раненый же корчился и пока не представлял никакой угрозы для меня. А вот унтер — командир, его и нужно снимать первым, что бы не смог организовать оборону. Свободной рукой я вытащил вальтер. Вскинул пистолет, целясь унтеру в затылок, и нажал на спусковой крючок.

Щёлк…

Осечка… Вода и грязь сделали своё дело: боёк ударил в пустоту, не пробив капсюль. А если учесть, что у меня окоченели руки, то взвести по-новому было невозможно. Физически. Оставалось только одно: пользоваться ножом. Только вот фриц успел отреагировать на «гостя».

Унтер обернулся на звук и тут же потянулся к кобуре. Я не стал возиться с пистолетом. Размахнувшись, изо всех оставшихся сил ударил унтера тяжёлой рукоятью вальтера прямо в висок. Хруст хоть и был… многообещающим, но фриц лишь качнулся. Я ударил снова, а потом, отбросив заклинивший пистолет в сторону, рванулся вперёд, пытаясь всадить нож ему в глотку.

Тут же загрохотала мосинка. Сидоров работал чётко, прижимая оставшихся немцев к доскам, не давая им даже взглянуть в мою сторону. Один из фрицев, пытавшийся встать, тут же упал, схватившись за грудь.

Схватка с унтером была короткой, грязной. Когда я пытался ударить его ножом, вышло не очень. Пальцы, скрюченные от холода, не хотели сжимать рукоять ножа. Удар вышел не рубящим, а вялым, скользящим: лезвие лишь чиркнуло по щеке унтера. Я рванул руку назад, чтобы ударить снова, но пальцы разжались сами собой, и нож выпал.

Унтер схватил меня за запястье и дёрнул на себя так, что я всем телом навалился на него. Я попытался свободной рукой нащупать нож, но пальцы не гнулись, не слушались. Он перекатился, подминая меня под себя, и тут потянулся к моему горлу.

Но тут снова грохнула Мосинка. Пуля ударила в бревно в каких-то сантиметрах от нас, щепки брызнули в лицо, заставив унтера на долю секунды зажмуриться. Этой доли хватило. Я извернулся, вслепую нашарил рукоять ножа, стиснул её настолько, насколько это было возможно, и, собрав всю оставшуюся силу, вогнал лезвие ему в висок.

На этот раз удар получился резким и точным. Унтер даже не вскрикнул, его хватка ослабла, тело обмякло. Я столкнул его с себя, отполз, хватая ртом воздух, и только тогда почувствовал, как дрожат руки — теперь уже не от холода, а от отката, от того, что всё кончилось.

Только это был не конец. Немцы начали стрелять по Сидорову. Я вытащил из кобуры убитого его собственный вальтер, вскинул его… и выстрелил в автоматчика, который повернулся ко мне. Пуля вошла ему в грудь, он отлетел к костру, расшвыряв угли. Ещё один немец получил пулю в затылок, так и не успев понять, что стреляли с двух сторон.

Я мотнул головой, посмотрел вдаль, откуда пришёл. Там появились силуэты. Сначала показался Гена с винтовкой, затем Даша и Петя. Ганна шла последней.

— Стас… — Даша опустилась рядом, глядя на тела. — Стас, ты ранен?

Я посмотрел на свои руки. Вся правая была в крови унтера.

— Нет, — хрипло выдавил я. — Проверьте… выжил ли кто.

Выжил только один. Тот самый, в которого стреляла Ганна. Он лежал у края гати, прижимая руку к плечу, и тихо стонал.

Я подошёл к нему. Ноги подгибались, холод заколебал, но мозг работал чётко. Я присел рядом, приставил нож под его челюсть и прошипел по-немецки:

— Смена? Дорога? Пост?

Немец закашлялся, захлёбываясь кровью. Его трясло. Но нож у горла, как говорится, лучший способ разговорить.

— Смена… — выдавил он, глядя на лезвие ножа. — Через час… мотоцикл…

А вот потом, без раздумий, я ударил под рукоять ножа, чтобы он вошёл как можно глубже, и наступила тишина.

Сидоров первым нарушил эту тишину. Он перебежал по брёвнам и склонился над немцем у костра — тем, что получил пулю в затылок. Проверил пульс, коротко мотнул головой и тут же метнулся к следующему.

— Живых нет, — бросил он через плечо. — Кроме того, которого ты… — он кивнул на немца, лежавшего у края гати. — Хотя… и он уже…

Я только кивнул. Холод прорвался сквозь адреналин, и меня начало трясти. Я попытался сжать кулаки, чтобы унять дрожь, но пальцы всё ещё плохо слушались.

Даша подошла ко мне, опустилась на колени. Помолчала, подняла голову и посмотрела на меня. Я был уверен, что она спросит: «Зачем ты это сделал?», — но нет. Вместо этого она прошептала:

— Тебе бы найти что-то сухое… ты весь синий!

Петя стоял чуть поодаль, прижимая к себе мешок с Мурзиком. Кот мяукнул, и этот звук показался мне до нелепого обыденным посреди всей этой смерти. Мальчик смотрел на тела немцев, на кровь и вскоре его вырвало.

Когда, наконец, до меня дошло, что нужно раздеть фрицев и переодеться в сухое, я встал. Покачиваясь, направился к унтеру и на миг застопорился у «шлагбаума». Там стояла Ганна, всё ещё сжимая в руках берданку. Её взгляд был прикован к унтеру. Не знаю, о чём именно она думала, но вскоре её отпустило. Она повернулась и заговорила:

— Я… я думала, что они тебя увидели, — прошептала она. — Если бы всё сложилось иначе…

— Что сделано, то сделано, — тихо сказал я. — Но нам повезло. Очень повезло.

Сидоров тем временем обыскивал немцев. Он стянул с одного подсумки, проверил карманы. Потом поднял МП-40, осмотрел, передёрнул затвор.

— Патроны есть, — сказал он, не глядя на нас. — Что дальше?

— Берём всё, что может пригодиться, — я кивнул на оружие, подсумки. — Патроны, еду, если есть. И уходим, пока не пришла смена. Но сначала я переоденусь. А то помру от пневмонии.

Ефрейтор коротко кивнул и пошёл искать одежду.

Даша в это время помогла мне снять телогрейку, ибо мои пальцы не слушались.

— Стой смирно, — шепнула Даша, начиная растирать мою кожу на груди. — Сейчас согреешься.

Я кивнул, не в силах даже слова выговорить. Зубы стучали так, что, казалось, вот-вот раскрошатся.

Сидоров раздел одного из фрицев. Стянул с рядового нательное бельё, а затем с удивлением вытряхнул из сапог шерстяные носки с подшитой подошвой — портянок у фрицев не оказалось. Нашёл сапоги моего размера.

Нательное бельё оказалось чуть великовато, но зато оно было сухим! Даша снова помогла мне — на этот раз с носками и сапогами. И пока я переодевался, Сидоров продолжал собирать трофеи.

— Гена, — окликнул я, натягивая сухую рубаху. — Мундиры тоже сними. С унтера и вон с того, что покрупнее.

Сидоров замер с подсумком в руках.

— Стас, ты сдурел? В немецком тряпье нас же свои первыми и положат, спрашивать не станут.

— Может, и положат, — я кивнул на убитых. — А может, оно нам жизнь спасёт. Сворачивай. Пригодится.

Он сплюнул, но спорить не стал. Стянул с унтера серо-зелёный китель, потом мундир с рослого рядового, свернул и сунул в вещмешок. Туда же отправились фуражка и ремни.

Когда меня перестало трясти и я ровно стоял на ногах, вернулся ефрейтор.

— Сухпаёк нашёл, — буркнул он, открывая найденный вещмешок. — И фляга. Полная.

Он протянул флягу мне. Я открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но я выпил половину, не отрываясь.

Даша тем временем подобрала два плаща-дождевика: плотные, тёплые, без всяких свастик. Один она накинула мне на плечи, второй свернула и сунула себе под мышку.

По итогу у нас было четыре винтовки Mauser 98. Но тащить все четыре было бессмысленно: лишние килограммы могли нас замедлить. После короткого совещания решили взять только две: одну вручили Ганне, вторую — Сидорову. А вот оставшиеся две на гати бросать было нельзя: найдёт смена — будет им вооружение. Я велел Гене вытащить затворы. Весят они немного, а без них маузер — просто деревянная палка. Затворы сунули в вещмешок, а пустые винтовки с плеском утопили в топи.