Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 158

– Где торфяные выработки? – я ткнул пальцем в немецкую карту.

Антось сверился, подумал полминуты и ответил:

– Квадрат К‑41. Тут… нарисованы контуры и написано: «tro‑cken». Сухо.

Я прижал ноготь к слову.

– Сухо? Что‑то тут не сходится…

Я придвинул нашу карту и нашёл тот же квадрат. Контур выработок совпадал, но рядом карандашом было выведено: «воду пустили, 35 г.».

Я провёл ногтем по надписи. Карьер стоял залитым уже шесть лет. Немецкая калька врала именно там, куда вела разметка.

– Антось, – я ткнул в немецкий лист. – Тут что? План прохода цепи?

– «Kette eins… folgt der Markierung… bis zum End‑punkt…» – он водил пальцем. – Первая цепь следует по разметке до конечной точки. Вторая – с интервалом, одна верста.

– Конечная точка – где?

Антось сверил карту и планшет.

– Квадрат К‑41. Торфяные выработки. Тут стрелка. Они должны выйти на сухое дно карьера и развернуться веером.

На сухое дно, которое шесть лет как под водой.

Я выпрямился и посмотрел на Зыкова. Старшина стоял за моим плечом и слушал, не перебивая. Теперь он понимал то же, что и я: первая немецкая цепь должна была идти по разметке к залитому торфяному карьеру. Вторая двигалась с интервалом в версту и зависела от темпа первой. По их карте карьер был сухим. На деле вода там могла оказаться по пояс, а то и глубже.

– Погоди, – Зыков наклонился к карте. – Они что, вслепую пойдут?

– Нет. Они пойдут по кольям, которые сами поставили. По разметке, которую к утру должен был принять убитый унтер. Колья ведут по сухой гриве, а потом должны вывести на «сухое» дно карьера. Если колы стоят как есть – первая цепь доходит до конца гривы и разворачивается на карьер, который по их бумаге сухой.

– А если колы переставить?

– Если переставить – цепь уходит правее, в карьер раньше, чем планировалось. И не по сухому дну, а по топи. Там, где почва рыскает под ногами и каждый шаг уходит по колено.

Зыков молча свернул карту и затолкал её за пазуху.

– Значит, до выхода цепей.

– До выхода цепей. Последние пикеты разворачиваем с гривы в залитые выработки. Делаем это по их же почерку: та же глубина забивки, тот же наклон, та же тряпка узлом наружу, номера подряд. Чтобы проверяющий, если придёт, не отличил.

– А кто проверяющий? – Зыков кивнул на бумаги. – Подписан‑то мёртвый.

– Мёртвый. Значит, принять разметку в назначенный час некому. Либо они потеряют время на замену, либо пошлют людей по тому, что уже стоит. Оба исхода нам подходят.

Я повернулся к мельнику. Тот сидел у еловой лапы, подтянув колени, и не отрывал глаз от планшета.

Я поманил его двумя пальцами.

– Поди сюда.

Он поднялся, посмотрел на меня с явным испугом на лице, но всё‑таки подошёл и остановился в двух шагах от плахи.

Я взял его за правую руку и повернул ладонью вверх. Мозоли лежали не там, где им полагалось бы у мельника: не на основаниях пальцев, а поперёк, роговые, жёлтые, глубокие.

– Ты ж говорил, что ты мельник, – сказал я, не отпуская его руку. – А мозоли у тебя… как у того, кто в земле роется.

– И мельник тоже, – он не дёрнулся. – Я уже лет десять при лесничестве состою. При Козловском, при старом: колышки вбивал, делянки размечал, просеки чистил.

Я отпустил его руку и посмотрел на его сапоги. Подкованные, с высоким каблуком, стоптанные неровно – левый сильнее. Такие следы мы видели на тропе. Язэп – так его, оказывается, звали, – стоял и ждал, пока я закончу его щупать.

– Выверни карманы.

Он вывернул, но внутри ничего интересного не было. Так, крошки от табака, обрывок какой‑то бечёвки, огниво, кусок бересты с карандашной отметкой – наверно, его собственной, и сухарь немецкой выпечки, надкушенный.

– Когда последний раз ел?

Он покосился на надкушенный сухарь.

– Вечером. Покормили…

– И чем у нас нынче враг кормит? – я сощурился и уставился в его лицо. – М?

– Да как всех. – Он пожал плечами и сразу втянул голову, словно ждал удара. – Кофе дали, суп из общего котелка. Немцы, которые были со мной… они другие. Не такие, как…

Он оборвал себя и сжал вывернутые карманы в кулаках. Кормили его не из доброты. Без местного проводника промерщики на первой же мочажине теряли и темп, и дорогу.

– Тут против сорок второго пометка. – Я развернул к нему лист. – Что там было?

Язэп всмотрелся в графу, помолчал и отвёл глаза.

– Корень под мхом. Кол не лез. Я проволокой верх обмотал и загнал глубже, чтоб не вылетел. Командир ругался, но кол стоял крепко, и он отстал.

– Зачем проволока, а не тряпка?

– Тряпка на мокром месте гниёт за два дня. Проволока – нет. Я думал, не скоро тут будем, хотел, чтоб держался.

– А сколько их всего? Кольев?

– Сорок три. Сорок первый, второй и третий поставили вчера вечером.

– Сколько человек было в вашей группе?

Язэп загнул на ладони пять грязных пальцев.

– Старший – обычно унтер, двое солдат‑промерщиков, проводник с собакой и я. Проводник тоже солдат, только на промере идёт впереди. Собака немецкая. Без команды не бросается, но чужого почует – подаст голос.

Пять. Теперь ночной счёт сходился: четверо немцев и местный, которого Антось не разглядел.

– Эту карту узнаёшь? – я развернул к нему немецкую кальку.

Язэп придвинулся, но руками бумагу не тронул. Провёл ногтем над контуром выработок, потом перенёс палец на нашу карту.

– Старая, довоенная. Отец при лесничестве состоял, я с ним делянки размечал. Только тут неправда: карьер после тридцать пятого залило. Твёрдый край идёт левее, до трёх ольх. Правее вода местами по грудь, а под нею резаный торф – ноге не за что зацепиться.

Вот этого на картах не было. Карты говорили, что выработки затоплены. Язэп показал, где именно человек перестаёт идти и начинает тонуть.

Я отошёл к пню и сел. Голова работала, и работала хорошо – первый раз за несколько дней. Лекарство, сон и Дашин отвар сделали своё дело, и я собирался воспользоваться этим, пока снова не полегло.

Зыков подошёл и молча встал рядом, ожидая, когда я вынесу вердикт.

– Итак, что мы имеем. – Я прижал пальцем последний отрезок разметки. – Проверяющий мёртв. Первая цепь держится кольев; вторая идёт с заданным интервалом и зависит от её темпа. Всю линию трогать не надо: достаточно плавно отвернуть последние пикеты с гривы туда, где под водой резаный торф.

– А толку? – Зыков тяжело выдохнул. – Ну сменим мы их планы, они ведь всё равно поймут, что где‑то и что‑то не так.

– Верно. Но первая цепь свернёт в резаный торф и встанет. Вторая упрётся в неё сзади. Пока немцы проверят карту, снимут людей и протянут новый створ, мы уведём своих.

– А сколько тогда кольев придётся переставлять?

– Два существующих: сорок второй и сорок третий. Сорок первый оставим якорем, а сорок четвёртый поставим новый – так, чтобы створ плавно ушёл правее, в карьер. Номер на нём нужен тем же почерком.

Зыков провёл пальцем по цифрам в ведомости.

– Кто ставил номера? Старший?

Язэп отлепился от ели.

– Нет. Я.

Мы оба повернулись к Язэпу. Он стоял у ели и смотрел на нас, и лицо у него было как у человека, который ждёт приговора, но уже не пытается его избежать.

Зыков положил ладонь на рукоять ножа. Мельник увидел это, попятился и упёрся спиной в ствол.

Я поднял руку.

– Отставить.

Зыков не убрал руку.

– Стас, он водил немцев по нашим тропам. Он знает остров, знает гряду, знает тропу к Кукуевке. Вернётся к своим, придут немцы, заберут его, и он приведёт их…

– Он вернётся к тем, кто его послал. К тем, кто держит жену и дочь.

– И приведёт их сюда, – Зыков сильнее сжал рукоять.

– Сюда – может. Поэтому после его ухода этот остров для нас кончился. Вернёмся мы с кольев или нет, до назначенного часа уводишь людей на следующую кочку. Если Язэпа дожмут, он приведёт немцев к пустым елям и старым следам.

Зыков посмотрел на четыре носилки у лазарета, затем на чёрную воду между стволами. Только после этого убрал руку с ножа.