Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 156

Я позвал Чука.

Пацан вынырнул из‑за земляного вала, где сидел, поджав ноги, и ждал.

– На сосну. Снимешь Петю, заберёте верёвку и всё, что оставили у наблюдательного места. Потом – в землянку за Мурзиком и оба к Даше. Из лагеря больше никуда.

– А Богатырёв?

– Если он умный, сам ляжет на дно. Если нет – ты его уже не спасёшь, только приведёшь к нему хвост.

– Понял, – Чук кивнул и ушёл. Бесшумно, как всегда, – только щиколотки блеснули в тёмной воде и пропали.

Я остался у пня, и меня трясло. Мелко, непрерывно, от усталости и от того, что кора перестала действовать. Даша вышла из лазарета, посмотрела на меня, ничего не сказала. Прошла мимо, к роднику, набрала воды в кружку и поставила рядом со мной на пень.

– Пей и иди ложись.

– Не могу.

– Можешь! Архип спит, Фрол сидит, Зыков на охранении. Ты – не нужен им сейчас, иди отдохни.

На этот раз я не спорил. Лёг у стены лазарета и провалился до сумерек. Разбудил меня Зыков – уже собранного Антося привели, Тарасов возвращался, а кашель впервые за день оставил мне несколько спокойных вдохов.

Ложный лагерь восточнее Кукуевки был готов, а отводный след огибал деревню и уходил дальше на восток. Тарасов доложил это коротко, не садясь.

К ночи мы сидели на тропе, за поворотом гривы, – я, Зыков, Гена, Ефремов, Слава и Антось. Тропа шла по сухому, между двумя мочажинами, и была единственным путём, по которому можно было пройти от южной окраины болота к северной, не увязнув.

Антось сидел рядом со мной, и его лицо в темноте было тёмным пятном без черт. Он говорил тихо, ровно, без запинок.

– Старший – силезец. Выговор тяжёлый, «р» картавит по‑ихнему, не по‑нашему. Он говорит мало, команды короткие. Второй – младший, баварец или откуда‑то с юга. «Ш» мягчит. Просил горячего, когда проходили мимо меня вчера. Я лежал в орешнике, метрах в двадцати. Он жаловался, что чай остыл. Третий не говорил. Может, местный, может, просто молчит. Четвёртый – с собакой. Собака на длинном поводке, овчарка, сука. Голос ровный, не рвётся. Ходит по сектору между кольями.

– Откуда знаешь, что по сектору между кольями? – я наклонился к Антосю, чтобы не повышать голос.

– Собака ходит зигзагом. От кола к колу, не от запаха к запаху. Если бы по следу – то шла бы по прямой, с рывками. А эта ходит ровно, поводок натянут влево‑вправо. Ведут её, а не она ведёт.

– Значит, собака – не следовая. Сторожевая.

– Сторожевая, – подтвердил Антось. – На длинном поводке, при проводнике. Если учует чужого, то загавкает, но сама не пойдёт.

– То есть, просто остановится и будет лаять? Сомневаюсь в этом.

– Поверь, командир, я в этом разбираюсь.

– Хорошо. Старшего берёт Слава. Гена – второго. Ефремов – третьего. Зыков – проводника собаки. Я держу всю тропу и того, кого мы не посчитали. Антось, собака твоя.

Антось лишь кивнул.

– Лаять она не должна. Как управишься, оставайся слева, у мочажины. Если кто‑то рванёт в болото, по темноте за ним не лезем. Кого сможем – берём живым. Старшего в первую очередь. Что делать дальше, решим после бумаг и тревоги.

– А если местный вооружён? – Гена поправил ремень автомата на плече.

– Тогда снимаем. Но моя работа – не дать ему уйти, пока вы заняты своими.

Я положил вальтер перед собой на мох.

– И ещё. Если кашель поднимется, Зыков отменяет засаду без моего согласия. Это условие я произнёс сам, чтобы потом не притворяться, будто его не было.

Мы сидели и ждали. Через час Антось поднял руку.

– Идут, – выдохнул он. – Собака идёт первой!

Я прислушался, но ничего не услышал. Подумал: мол, может, ему показалось? Но нет. Вскоре послышался лёгкий шелест и негромкий рык.

Антось тут же ушёл в темноту. Гена показал рукой: мол, движение где‑то левее, у края мочажины, где тропа сужалась и кусты подступали вплотную… и тут мимо прошла собака. Я услышал её дыхание и шорох поводка по траве. Проводник шёл за ней метрах в пятнадцати, а то и больше.

Звук, который издала собака, был коротким и тихим. Выдох, даже… как будто ей выбили воздух из лёгких, и она не успела ничего, только выпустить его. Поводок дёрнулся, натянулся и ослаб.

Дальше была очередь проводника. Я слышал, как он остановился – поводок ослаб, собака не подавала голоса, и человек замер, не понимая, что случилось. Он стоял секунды три, может, четыре, и этого хватило.

Зыков убил его быстро… и потащил тело к нам, в кусты.

Фонари показались раньше, чем я успел различить следующие шаги. Немцы шли следом за собакой и проводником. Старший – силезец – держался шагах в тридцати позади проводника; за ним, с промежутками, ещё двое. За последним, почти вплотную, двигалась четвёртая тень – без фонаря.

Старший дошёл до Славы и исчез – будто провалился в мох. Коротко хрустнула ветка, немец дёрнулся, но Слава уже прижал его лицом к земле и завернул руку за спину.

Я не поднялся. Лежал на второй стороне тропы с вальтером на мху и держал в прицеле последнюю тень, шедшую без фонаря. Моя работа начиналась там, где наш счёт не сходился.

Второго взял Гена. Быстро, без шума – обхватил сзади, прижал, и тот обмяк, может, от удара, может, от страха.

Третий, похоже, заметил, как Ефремов поднялся ему навстречу. Бросил фонарь, шарахнулся влево – туда, где Гена держал второго, – и с ходу полез через кусты. Ефремов метнулся ему наперерез, ветки затрещали, а потом один за другим прозвучали два хлопка.

– Ушёл? – я приподнялся, всматриваясь в темноту.

– Ушёл, – отозвался из кустов Ефремов. – По мне стрелял, но промазал. Я в ответ палить не стал. Его двух хлопков и так хватило – сейчас за полболота услышат.

– Плохо, – я повернулся к Антосю, который уже вернулся от мочажины. – Если выберется к своим, поднимет тревогу. Отсюда до их базы сколько?

– По сухому ходу около часа. Если в темноте тропу не потеряет.

– Значит, работаем быстро. Потом уходим.

Ефремов выбрался на тропу, прижимая ладонь к рассечённой веткой щеке. Мотнул головой и зло сплюнул под ноги.

Слава стянул старшему руки его же ремнём, затолкал в рот свёрнутый рукав и уложил лицом в мох.

Зыков появился рядом ровно в тот момент, когда Гена обо что‑то споткнулся. Послышалось человеческое поскуливание, и Гена, матерясь, схватил с земли немецкий фонарь и посветил туда, где была «преграда».

В темноте, в грязи, прямо на животе и с руками на затылке лежал человек.

– Не стреляйте, – просипел он по‑русски. – Я не с ними! Меня заставили!

Я подошёл, присел рядом, вгляделся в лицо, которое подсвечивал Гена.

– Кто ты?

– Сам я из Кукуевки. Жена с дочкой там. А мельница у меня возле Бойска, на ручье.

– Почему ты с ними?

– Они утром на мельницу пришли, – он не убирал руки с затылка и всё сильнее вдавливал пальцы в волосы. – Сказали: либо ведёшь, либо расстрел на месте… а у меня жена… и дочка…

– Бойск далеко?

– Хутор в паре километров отсюда. Мельница на ручье, за околицей.

– Ты знал про тропу?

– Знал. Я её сам чистил! От корней, от валежника, чтоб по ней ходили.

– Зачем?

– Она в обход идёт! – мельник наконец оторвал одну руку от затылка и махнул куда‑то в сторону камышей. – Мимо Кукуевки, через топь. Я хотел, чтоб они здесь ходили, а не через деревню. Чтоб не топтали огороды! Чтоб не заглядывали в окна! Чтобы они ушли…

Убить его было проще всего. И хуже всего.

«Прибить? За то, что пытался увести немцев от своей деревни?»

Пойдёт с нами. На острове разберёмся.

– Вставай, – я ухватил его за рукав. – Пойдёшь с нами.

Он убрал руки, упёрся в грязь и начал медленно подниматься. Пальцы скользили по мокрому мху, плечи он втянул и всё время косился на мои руки.

За спиной коротко завозились. Старший каким‑то образом вытащил из рукава плоский нож, резанул по мокрому ремню и поднялся на колено. Кляп выпал в грязь. Слава дёрнул его назад и полоснул ножом по горлу раньше, чем тот успел набрать воздух. Немец захрипел, забил сапогами по мху и через несколько секунд обмяк. Второй так и не пришёл в себя. Гена присел возле него, приложил пальцы к шее, потом поднял на меня глаза и покачал головой.