Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 153

Справа, шагах в пяти, сидел Фрол, привалившись спиной к корню, вывороченному из земли. Он был в каком‑то «астральном» состоянии, как будто и не здесь находился. Его руки постоянно теребили пустой мешок, который он держал на коленях. Как будто он искал взрыватель, капсюль и всё в том же духе.

Контузия? Возможно.

Дальше Фрола лежал на боку Гена. Он, если судить по моим наблюдениям, дышал глубоко, а значит – просто спал.

«Ну и слава богу… здоров».

Кочегара я обнаружил у валуна, где тот сидел, обхватив колени руками. Он не двигался и не спал, а, как и Архип, пялился куда‑то вперёд. И… пора было двигаться дальше. Через боль и на одной лишь воле я заставил себя сесть. Правда, это заняло какое‑то время. Сначала перевернулся на бок. Потом упёрся правой рукой в мох, подтянул колено. Поднялся рывком, и мир накренился, поехал вбок… пришлось подождать, повторить попытку, ну и, собственно говоря, получилось.

Даша сидела на корточках в трёх шагах, и я её не сразу заметил, ибо туман держал плотно. Она смотрела на меня, но ничего не говорила – ждала, когда я сам открою рот.

– Воды, – просипел я. – Воды, пожалуйста.

Она коротко кивнула и протянула мне флягу. Я не стал пить сразу: сначала прополоскал рот, выплюнул тёмное пятно и только после этого выпил немного тёплой воды с какими‑то травами. Затем развернул тряпочку, что она дала мне перед выходом на диверсию, посмотрел на её содержимое и сжевал щепоть. Кора обожгла горло и на секунду сбила кашель.

– Как Архип? – спросил я через минуту.

– Больно ему, очень, – отстранённо ответила девушка. – Я не знаю, сколько он…

– У нас оставалась ампула морфия, – перебил я её. – Последняя.

Даша не шевельнулась. Смотрела на меня, прижав губы, потом перевела взгляд на Архипа.

– Осталась.

– Дай ему.

– Он много крови потерял, Стас. Морфий снимет боль, только кровь ему не вернёт. И дыхание может придавить.

– Поэтому следишь за дыханием. И одного его не пускаем. До острова дойдёт между двумя.

– А если не дойдёт?

– Понесём. Доставай.

Даша открыла рот, но промолчала, затем посмотрела на Архипа. Тот сидел уже с закрытыми глазами и дышал через раз, и при каждом выдохе из его ноздрей выходил тонкий свист. И всё же, немного подумав, она достала из сумки ампулу, посмотрела на неё на свет и пошла к старику.

– Костя, – позвала она. – Держи его.

Костя вышел из тумана, опустился на колени позади Архипа, упёр ладони ему в плечи, а тот сразу же открыл глаза:

– Что вы…

– Терпи, дед, – сказала Даша. – Сейчас больно, потом легче.

Я отвернулся, встал и отошёл к валуну, на котором и разместился. Свесил руки, запрокинул голову и закрыл глаза… кора горчила во рту, и я давил её языком о нёбо, пока горечь не растеклась по всему рту и не заглушила то, что поднималось снизу.

Меня не покидало странное чувство, что это ещё не конец. Что в ближайшее время должно что‑то произойти, но вот что? Откуда эти ощущения? Это всё из‑за лихорадки?

Боже… Я подавил новый приступ кашля. Я так и не долечился, твою мать…

«Сколько я ещё протяну в таком состоянии? Неделю? Хрена с два…»

В какой‑то момент моих раздумий подошла Даша. Я не слышал её и дёрнулся от неожиданности, когда она взяла моё запястье. И через пару секунд до меня донёсся её голос:

– Сто тридцать два, – сказала она. – Стас, у тебя…

«Пульс… высокий, но некритичный».

– Меньше, чем я думал.

– Это потому, что ты сидишь, – сказала она. – Встанешь – сердце забьётся ещё чаще. Пойдёшь по воде – его понесёт так, что считать не успею.

– Бегать не буду.

– И ходить тебе нельзя. – Даша встала передо мной, заслонив валун и людей за ним. – Сто тридцать два, пока сидишь. Поднимешься – сердце забьётся ещё чаще. Полезешь в воду – обратно тебя вынесут без сознания.

– Ты помнишь, сколько шагов до острова?

– При чём здесь это?

– Триста пятьдесят до острова. Ещё двести до цепи, если Зыков не ошибся с вехами. Носилки там застрянут на первой мочажине.

– Значит, сделаем из жердей.

– Сделаем. И понесём, когда ноги откажут. До тех пор я иду между двумя. Снова пойдёт кровь – не спорю. Вяжете к жерди.

– Не «если» и не «снова». Когда пойдёт.

– Когда пойдёт.

Она взяла меня за подбородок, повернула лицом к свету и долго смотрела в глаза.

– Гена идёт рядом. Остановиться скажу – остановишься. Упадёшь один раз – дальше тебя не спрашивают.

– Принял.

Только после этого она отпустила меня.

Гена за это время поднялся. Сел, стряхнул с лица мох, посмотрел на меня, затем улыбнулся и махнул рукой, мол, подойди, командир. И когда я оказался рядом, он достал из‑за пазухи смотанный провод и положил рядом с собой на мох. Посмотрел на него, как смотрят на вещь, которая сделала своё и теперь может лежать.

– Чисто снял? – спросил я.

– Обе клипсы. Подписи нет. – Он помолчал. – Есть ещё кое‑что… Я видел.

Он коротко пересказал то, что успел понять от кочегара. Тот показывал руками, Гена переспрашивал, а потом складывал его жесты с тем, что сам слышал у линии.

– Когда он положил трубку и немцы ввалились в дежурку, то не сразу ушёл.

– Почему?

– Ждал, пока они отвернутся. А потом вынул из аппарата что‑то маленькое и сунул за пазуху. Вот так показал.

– Что именно?

– Не понял. Он пальцы свёл – меньше спичечного коробка.

Я посмотрел на кочегара. Тот сидел у валуна с открытыми глазами, но взгляд по‑прежнему упирался куда‑то за туман. Одно слово он из себя уже вытащил. На второе могло не остаться сил.

– До острова донесёт, – сказал я. – Там посмотрим.

Зыков возник из тумана в полном снаряжении, с карабином, мокрый по грудь. За ним, чуть позади, держался боец – один из тарасовских, тот, что покрепче.

– Рад тебя снова видеть, – сказал я. – Как обстановка?

– За ночь вехи переставили. – Зыков говорил без пауз. – Те, что стояли в пятидесяти шагах друг от друга, теперь стоят у самой воды. Итого: три пары. Скошенный край – на север, на наш ельник. Разметка идёт вдоль гривы, параллельно нашей резервной нитке.

– Откуда знаешь, что за ночь?

– Вчера вечером Архип отходил туда и вернулся. Тогда последняя пара стояла в пятидесяти шагах от первой. Значит, её ночью подтянули. Понимаешь?

– Значит, утренняя «рама» покажет им направление.

– Если пройдёт. – Зыков чуть помедлил. – Я Петьку на сосну не поднимал. Он сам полез, как только рассвело, сказал, что верёвку дёрнет, если что.

– Думаешь, не пройдёт? – Я нахмурился. – Может, нас пронесёт, и никаких самолётов не будет?

– Конечно. Размечтался, – буркнул Зыков и посмотрел на меня. – Кстати… Антось пришёл с дальнего секрета. Говорит, слышал собаку. Далеко, за топью, но лай шёл вдоль нашей гривы.

– Одна?

– Антось говорит – одна. На длинном поводке. Он различает: короткий поводок – собака рвётся, голос рваный. Длинный – собака работает, голос ровный.

– Антось разбирается в собаках?

– До войны псарню держал, – Зыков сказал это так, будто я должен был знать.

Я кивнул и посмотрел на него внимательнее. После крови в воде вести должен был он. Я передал ему людей вслух, при Архипе, и обратно слова не забирал.

– До острова командуешь ты, – сказал я. – Я считаю, что у нас впереди. Если отключусь, моего мнения больше не ждёшь.

– Я и сейчас ждать не собирался, – ответил Зыков. – Ты говори, пока можешь.

Вот и договорились.

Вскоре в нашей компании появилось пополнение в лице Чука. Он нёс в руках бересту, свёрнутую трубкой. Увидев меня, он, конечно, знатно прифигел. Но, увидев ранение Архипа, аж побледнел.

– Что же там случилось… – пробормотал парнишка. – Старик, ты как?

Архип ничего не ответил. Поднял голову, посмотрел в глаза Чуку и медленно качнул головой.

– Чего пришёл? – нахмурился Зыков.

– Петька послал, – выдохнул он, присаживаясь на корточки. – Велел передать, что утром, когда туман ещё не лёг, он слез с сосны и подошёл к ближней паре кольев.