Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 135

– Товарный в семь сорок. Отпускной, для ихних, в восемь двадцать. Угольная хозчасть ровно в девять. И сразу говорю: время везде немецкое. Я иначе и не пишу.

Сказал он это буднично, как «здравствуй».

А я вспомнил, как он гонял меня через рабочего с этим самым «по немецкому», и понял, что старик проверял меня не один раз и, наверное, проверяет до сих пор.

– А зачем две? – Фрол ткнул пальцем в стол. – Расписание – оно и есть расписание. Что там ещё придумывать?

– Затем, что по этому у них всё красиво, – сказал Богатырёв и шлёпнул ладонью по второй тетради. – А вот тут – как поезда ходят на самом деле. Я это три недели с поста писал, из дежурки, когда своя смена. Смотрите.

Гена подтянул тетрадь к себе, прищурился, поводил пальцем по строчкам. Я подвинулся ближе, заглядывая через его плечо.

– Вот, – сказал он и остановил палец. – По бумаге товарный в семь сорок. У тебя – в восемь пятьдесят. Час десять разницы.

– Потому что в семь двадцать загнали военный эшелон. Товарный убрали в тупиковую ветвь и держали, пока военный не разгрузился. Час десять он там и простоял.

Гена поднял на меня глаза. Он уже понял. Я тоже.

– Официальный график нужен, чтобы составы лбами не встретились, – сказал я. – А военные идут по приоритету. И в бумагу не вписываются вообще.

– Верно, – кивнул Богатырёв. – Немцы порядок любят на стене. А на путях у них военная необходимость. Сегодня один путь занят, завтра другой. Двигают всё по телефону: диспетчер дал добро – дежурный исполнил.

– Стоп, – я поднял руку. – Богатырёв, раздели записи. Вот тут – что видел сам, своими глазами. А вот тут – что предполагаешь, что слышал краем уха, что показалось. Без обид.

Он не обиделся. Взял огрызок химического карандаша, послюнил и начал ставить пометки на полях.

– Факт. Я видел, как состав переставили на третий путь. Видел, как дежурный вышел из будки после звонка. Слышал свисток и видел, как открыли семафор. А это – предположение: я думаю, что звонок был от диспетчера, потому что дежурный на аппарат смотрел. О чём говорили – не слышал.

Вот это было другое дело.

Врать он, может, и не врал. Только человек, который трое суток не спал, легко путает, что видел, а что додумал. На додуманном мы уже теряли людей, и я хорошо помнил, как их зовут.

– Позывные? – спросил Гена.

– Есть список. – Богатырёв полез в конец тетради и тут же честно добавил: – Только половина уже сменилась. «Пост семь», «Северная ветка», иногда просто номер. Они их крутят. Свежие дам в ту ночь, когда пойдём, – раньше смысла нет, протухнут.

– А провод? – Гена подобрался. Это была его вотчина, и голос у него стал другой, рабочий. – Где идёт линия? По столбам на изоляторах или в кабеле? Сколько жил? Аппарат какой – с ручкой?

– По столбам, вдоль пути. Аппарат с ручкой, как везде.

– Значит, врезаться можно, – сказал Гена.

– Значит, сам и посмотришь, – сказал я.

Богатырёв присел на корточки, выгреб из кармана горсть камешков и щепок и разложил прямо на земляном полу. Чертить он не стал.

– Вот основной путь. – Длинная щепка. – Вот стрелочный перевод. – Короткая, поперёк. – Вот тупик с разгрузочной рампой, в хвосте станции. – Камешек. – А вот будка. – Второй камешек, рядом. – Стрелка переводится из будки, туда же от диспетчерской идёт телефон. Будка, стрелка, тупик – всё в одном кулаке.

– Немцы дураки, что ли? – Фрол наклонился над камешками. – Не охраняют?

– Охраняют, – Богатырёв пожал плечами. – Только не так, как саму станцию.

Я смотрел на щепки и прикидывал.

Перережем связь – они найдут обрыв, вызовут бригаду и починят за пару часов. Испортим рельс – заменят за ночь.

– А если состав встанет в тупике? – спросил я. – Что они сделают?

– Переставят, – не задумываясь ответил старик. – Стрелка исправна – перецепят и вытащат на запасные.

Вот и ответ.

– Значит, бить надо не по связи и не по рельсу, – сказал я медленно, вслух, потому что так думается лучше. – Бить надо по тому, что нельзя быстро переставить и нельзя быстро заменить.

– По стрелке, – сказал Фрол в темноту.

– Сначала мы на неё посмотрим. Своими глазами, всю ночь, от звонка до последнего движения. Слушайте задачи.

Они подобрались. Даже Богатырёв.

– Гена. Линия. Где идёт, сколько жил, где к ней можно встать так, чтобы тебя не было видно ни с путей, ни с дороги. И часы. Засекаешь по секундам всё, что делает дежурный: звонок, выход, стрелка, семафор, возвращение. Всё.

– Понял.

– Фрол. Механизм. Но к рабочей стрелке ты не полезешь.

Старик поднял голову.

– А как я его тогда пощупаю? Глазами с холма?

– Богатырёв. На станции есть такой же перевод, брошенный? Чтобы не ходили.

Старик подумал ровно секунду.

– Есть. На старом запасном, за зольным отвалом. Заросший весь. Немцы туда не суются, там и путь‑то в траве.

– Вот там и щупай. Руками, сколько надо, хоть до утра. К рабочей мы подойдём один раз – уже зная, что делаем.

Фрол пожевал губами.

– Умно, – буркнул он наконец. – Я бы полез.

– Знаю, что полез бы. Потому и говорю.

– А я? – спросил Богатырёв.

– А вы остаётесь.

Он выпрямился.

– Я эти пути тридцать лет ногами меряю.

– И потому вы мне нужны на станции, в дежурке и живым, а не в кустах у насыпи. У вас смена и ночной пропуск. Возьмут вас в бурьяне – и кончится не только операция. Кончится всё.

Он поспорил ровно две фразы и сдался.

И вот это мне понравилось меньше, чем если бы он упёрся намертво. Человеку, которому очень хочется полежать ночью рядом с твоими людьми и посмотреть на них вблизи, я бы задал ещё пару вопросов. Просто пока было некогда.

– И вот ещё что, – сказал старик уже в дверях, застёгивая ватник. – С завтрашнего дня линию будут прикрывать моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Ночами.

Я кивнул, будто это была мелочь.

А про себя сложил: броня пойдёт по той самой линии, вдоль которой человек уходит быстрее всего. Значит, уходить придётся не вдоль. Значит, поперёк, через открытое – и я пока даже не знал, сколько там этого открытого.

Сутки из трёх сгорели.

* * *

На разведку мы вышли в ту же ночь.

Богатырёв довёл нас до водопропускной трубы, показал в темноте рукой три направления – старый запасный, столбовую линию, зольный отвал – и ушёл на смену. Ему в дежурке и полагалось быть. Это было и его алиби, и наша страховка: если ночью что‑то пойдёт не так, он будет сидеть под лампой на глазах у своих.

Дальше мы разошлись.

Гена ушёл влево, к столбам. Фрол, кряхтя и матерясь шёпотом, уполз вправо, за отвал, к своей заросшей стрелке.

А я забрался в кусты на низком бугре, откуда просматривался и стрелочный участок, и будка, и длинная прямая, уходящая к станции.

И лёг один.

Без Архипа рядом было пусто и неуютно, как в комнате, из которой вынесли печь. Двадцать дней у меня за плечом стоял человек, который слышал лес раньше меня. Теперь я сам себе был охранением, и это тоже была цена, которую я заплатил вчера, за одну минуту, в тёмной будке.

Фонари на стрелках горели под жестяными козырьками, свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Пахло мазутом, углём и мокрой глиной.

Смотрел я, к слову, не столько на стрелку.

Стрелку изучали Фрол и Гена. У меня была своя задача, и я себе её назначил сам: понять, как отсюда уходить.

Труба под насыпью. Канава вдоль неё. Отвал – рыхлый, следы держит, но сверху с него всё видно. Дальше – низина, осока и болото, до которого от путей выходило шагов четыреста открытого места.

Четыреста. Вот и посчитал.

Вдоль линии уходить было нельзя. Вдоль линии завтра пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и от неё по прямой не убежит никто и никогда.

Значит, поперёк. Через трубу, канавой, и в воду.

Я лежал, считал шаги до каждого укрытия и запоминал, где на этих четырёхстах шагах человека видно, а где нет.