МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 90

Здесь всегда стоял промозглый, могильный холод, выстуживавший тепло сквозь толстые подошвы сапог. Вдоль длинного узкого тоннеля с кирпичными полукруглыми сводами горели тусклые электрические лампочки в защитных проволочных колпаках, бросавшие косые желтые круги на сырой утрамбованный песок пола. В воздухе тяжело и плотно висел застарелый дух сгоревшего пироксилина, оружейного щелочного масла, влажной извести и мокрой ветоши. В дальнем конце галереи, у пулеулавливателя из просмоленных шпал и толстых мешков с землей, темнели ростовые фанерные мишени с нарисованными силуэтами в фуражках и шинелях.

Платонов щелкнул выключателем на деревянном щите, подошел к стрелковому барьеру и положил перед Верой две обоймы:

— Заряжай сама. Пальцы должны привыкнуть к пружине магазина. Каждый патрон — до щелчка, до упора в заднюю стенку. Если перекосишь губки обоймы впопыхах — затвор клином встанет в самый неподходящий момент, когда на тебя с заточкой из подворотни прыгнут.

Вера опустилась на колено перед деревянным столиком. Пальцы ее, тонкие, привыкшие к перьевой ручке и архивным скоросшивателям, поначалу соскальзывали с гладких медных гильз, но девушка упрямо закусила нижнюю губу, с силой загоняя патроны под стальную пластину подавателя. Один, второй, третий… На седьмом патроне ноготь сорвался, оцарапав кожу до крови, но Шестакова даже не поморщилась — лишь загнала магазин в рукоять снизу, пока защелка не отозвалась глухим металлическим звуком.

— Теперь стойка, — Алексей встал позади нее, чуть сбоку. — Ноги на ширине плеч, левую чуть вперед, носок внутрь. Корпус не заваливай назад, словно барышня перед зеркалом. Подайся вперед, на пальцы ног, согни колени. Вся масса тела должна гасить импульс отдачи.

Вера вскинула пистолет обеими руками, уставившись правым глазом в прорезь целика. Ее плечи были напряжены так, что тонкое сукно кителя натянулось на лопатках струной, а дыхание перехватило.

— Выдыхай, — мягко скомандовал Платонов. — Не задерживай воздух в груди, сердце начнет колотиться в висках, мушка запляшет. Дыши ровно: вдох через нос, полувыдох — и плавно, подушечкой указательного пальца, тяни спуск. Не рви. Выстрел должен быть для тебя неожиданностью, как удар грома.

Грохот выстрела в замкнутом кирпичном тоннеле ударил по ушам подобно артиллерийскому разрыву.

Сухой ослепительный всполох осветил своды, гильза со звоном отскочила от кирпичной стены, а пуля с глухим треском вгрызлась в дощатый щит в двадцати пяти метрах, взметнув фонтанчик опилок у самого края фанеры, в полуметре от нарисованного силуэта.

Вера опустила ствол, часто дыша; отдача заметно дернула ее тонкие запястья, а из казенника тонкой сизой струйкой вился едкий пороховой дымок:

— Мимо… В «молоко» ушло, Платонов.

— Для первого раза — нормально, — Алексей подошел вплотную, положил широкую теплую ладонь поверх ее пальцев, сжимавших бакелитовую рукоять, и чуть опустил ее локти. — Ты зажмурилась перед самым щелчком. Ждала удара и дернула рукой вниз. Смотри не на пистолет, Вера. Смотри в центр мишени, прямо под воротник нарисованного пальто. Пистолет — это просто продолжение твоей собственной руки. Куда палец кажет — туда и свинец летит.

Он стоял так близко, что девушка чувствовала сухое тепло его груди сквозь свой китель. От Платонова пахло крепким мылом, морозным ветром и тем тонким, едва уловимым ароматом мятных леденцов, который она теперь безошибочно узнавала среди сотен кабинетных запахов Петровки. Вера на секунду замерла, ресницы ее дрогнули, но она не отстранилась — лишь глубоко, прерывисто вдохнула и снова подняла ствол.

Следующие три выстрела легли кучнее: две пули пробили фанерное плечо силуэта, а третья аккуратно вырвала кусок бумаги ровно на уровне солнечного сплетения.

— Вот это уже разговор, — Алексей одобрительно кивнул, забирая у нее разряженное оружие и ставя его на предохранитель. — Но запомни, Вера Николаевна: в реальной драке дистанции в двадцать пять шагов тебе никто не подарит. Татарин и его урки в тирах не тренируются. Они не стреляют из-за укрытий по правилам ДОСААФ. Их стихия — тесный коридор коммуналки, темная арка, лестничный пролет, где до врага полтора аршина, а в руке у него не пистолет, а лагерная пика из напильника.

Сыщик подошел к ящику со снаряжением, достал оттуда тяжелый тренировочный нож, выстроганный из твердого дубового бруска, с гладко зашлифованным закругленным лезвием, и вернулся к барьеру.

— Если уголовник идет на тебя с пером — времени взводить затвор или доставать кобуру у тебя нет. Удар ножом снизу под ребра занимает треть секунды. Если начнешь пятиться назад — споткнешься, упадешь и примешь железо в горло. Единственный шанс выжить — шагнуть навстречу.

Вера нахмурилась, отступая на полшага:

— Навстречу лезвию⁈ Это же самоубийство, Платонов!

— Шагать надо не под клинок, а в мертвую зону, — голос Алексея стал сухим, чеканным, в нем зазвучали интонации инструктора спецгрупп СМЕРШа, выбивавшего из курсантов лишние иллюзии на полигонах под Вязьмой. — Смотри на мои плечи. Не на острие — на плечо и бедро нападающего. Нож не летает сам по себе, за ним идет масса тела.

Платонов перехватил дубовый макет обратным хватом:

— А теперь представь: я — беглый зек из Печорлага. Ты зажала меня в тупике пакгауза, потребовала бросить оружие. Я делаю вид, что испугался, опускаю руки, а потом бью снизу в живот. Защищайся!

Алексей шагнул вперед — резко, пружинисто, без замаха, выбросив деревянный клинок по восходящей дуге прямо в правое подреберье девушки.

Вера испуганно вскрикнула, попыталась выставить перед собой ладони, заблокировать удар на излете, но дерево с глухим, чувствительным стуком ткнулось в шерсть ее кителя аккурат над поясным ремнем.

— Труп, — безжалостно констатировал опер, отступая на шаг. — Печень пробита, через две минуты потеря сознания от внутреннего кровоизлияния. Ты пыталась поймать лезвие руками, Вера. Так не пойдет. Руку тебе располосуют до кости, а клинок все равно дойдет до мяса. Сбивать надо не нож — сбивать надо траекторию предплечья!

Он встал напротив нее, взял ее за запястье:

— Левая рука уходит наружу, предплечьем встречает кисть бьющей руки сбоку, уводя удар мимо ребер. Одновременно твой корпус скручивается вправо, ты уходишь с линии атаки. А правой рукой… правой ты бьешь основанием ладони снизу вверх, в подбородок или в носовую кость. Вот так!

Платонов плавно, в замедленном темпе показал связку: короткий скользящий блок предплечьем, мягкий уход бедра и хлесткий, короткий тычок ладонью вперед.

— Попробуй на мне. Бей в полную силу, не бойся, я не стеклянный.

Вера глубоко вздохнула, тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. В глазах ее вспыхнуло упрямое, злое пламя — то самое, которое не позволило ей отступить перед собственным дядей-генералом.

— Приготовились, — предупредил Платонов и снова пошел на нее с выпадом, чуть снизив скорость, но сохраняя плотность движения.

На этот раз девушка не отшатнулась.

Она резко сместила вес на левую ногу, ее рука хлестко, наотмашь ударила по предплечью Алексея, отводя дубовый брусок в сторону, а правая ладонь с неожиданной для такой хрупкой фигуры силой впечаталась сыщику прямо в ключицу. Движение вышло угловатым, резким, по инерции Вера подалась всем телом вперед, подметки ее ботиков скользнули по влажному, раскатанному песку пола, и она покачнулась, теряя равновесие.

— Держу! — среагировал Платонов.

Он выронил тренировочный нож, шагнул навстречу и успел подхватить девушку обеими руками за талию за мгновение до того, как она ударилась бы затылком о кирпичную кладку стены.

Шелковистое сукно форменного кителя зашуршало под его пальцами.

Они замерли.

Вера оказалась прижата к его груди, ее руки инстинктивно вцепились в лацканы его пиджака, удерживаясь, а лицо запрокинулось вверх. Расстояние между ними растаяло до ширины ладони.

В полумраке стрелковой галереи было слышно лишь прерывистое, частое дыхание обоих и глухой, мерный гул вентиляционной шахты где-то под потолком. Волосы Веры, пахнувшие морозным снегом и казенным туалетным мылом «Красный мак», рассыпались по его плечу, щеки девушки пылали ярким, живым румянцем, а темные, широко распахнутые глаза смотрели на Платонова снизу вверх без тени профессиональной холодности — растерянно, ошеломленно и с такой пронзительной, обнаженной нежностью, от которой у опытного опера оборвалось что-то в груди.