МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 81

Здесь не было ни окон, ни дневного света — только тяжелые своды подвалов, укрепленные стальными швеллерами, да мощные лампы под жестяными абажурами, висевшие над длинными деревянными верстаками. На этих столах уже несколько часов подряд шла методичная, придирчивая работа. Трое экспертов Гохрана в длинных серых халатах и белых нитяных перчатках под присмотром двух вооруженных часовых внутренних войск сверяли, взвешивали на аптекарских латунных весах и вносили в пухлые амбарные книги каждый предмет, извлеченный из бетонного ледника в Серебряном Бору и камер Киевского вокзала.

Платонов стоял у стены, опершись здоровым плечом о холодную кирпичную кладку.

Левую руку хирург в милицейской ведомственной поликлинике на Петровке перевязал заново еще на рассвете, проворчав сквозь седые усы полсотни ругательств по поводу «неугомонных оперов, которые рвут шелковые швы быстрее, чем доктора успевают завязать узлы». Теперь плечо было туго стянуто свежим эластичным бинтом, поверх которого сидел чистый форменный китель со свежеподшитым белым подворотничком.

Напротив, склонившись над описью, работала Вера. Под глазами девушки лежали серые тени двух бессонных ночей, но в осанке больше не было прежней скованности. Она лично заверяла каждую страницу протокола изъятия, ставя четкую гербовую подпись следователя прокуратуры.

Главный эксперт комиссии, сухопарый старик с золотым пенсне на шнурке, бережно взял пинцетом крупный якутский солитер, выломанный бандитами из оправы, и опустил его в бархатное гнездо рядом с изуродованной екатерининской табакеркой князя Куракина.

— Уникальная работа Жан-Пьера Адора, товарищи офицеры, — дребезжащим, благоговейным шепотом произнес старик, покачивая седой головой. — Эмаль по лазури пострадала, но реставраторы в мастерских Эрмитажа справятся за пару месяцев. Камень подлинный, чистейшей воды. Если бы эта вещь ушла через дипкурьеров за границу, мы бы потеряли национальную реликвию навсегда. Как и эти оклады… Поглядите, двенадцатый век, новгородская скань! Это же чудо, что они не успели бросить их в тигель!

— Чудо зовут Московским уголовным розыском, дедушка, — подал голос от дверей капитан Громов.

Костя сидел на деревянном ящике из-под патронов, щеголяя свежим пластырем на переносице и начищенными до блеска яловыми сапогами. В руках капитан держал тяжелую медную печать, которой припечатывал концы пеньковых бечевок на опломбированных мешках:

— Мы за этим чудом двое суток по сугробам брюхом ползали, пока некоторые товарищи в Главснабе коньяк глушили. Вы там в акте пожирнее напишите: «Возвращено государству в целости и сохранности благодаря бдительности органов дознания». Чтоб на коллегии министерства знали, чьими мозолями добро спасали.

— Напишем, капитан, непременно напишем, — с улыбкой отозвался старик, поправляя пенсне.

Вера отложила ручку, аккуратно промокнула чернила на последнем листе и подняла глаза на Платонова:

— Всё, Алексей. Опись закончена. Сорок два ящика с золотыми слитками, церковное серебро, коллекция Вербицкого и материалы на переплавочный цех сданы по акту номер сто двенадцать. Распишись вот здесь, как старший опергруппы.

Платонов подошел к столу, взял деревянную ручку и твердым, уверенным росчерком поставил свою подпись под длинным перечнем возвращенных сокровищ.

В этот момент внутри щелкнула какая-то невидимая пружина. Та самая тяжесть, что давила на грудь с того самого утра, когда в почтовом ящике обнаружился обрывок немецкой газеты, вдруг растаяла, оставив после себя лишь легкую, чистую пустоту. Проклятое силезское золото, из-за которого гибли солдаты и ломались офицерские судьбы, больше не жгло карман. Оно вернулось туда, где ему надлежало быть — в казну страны, оплатившей каждый грамм этого металла миллионами жизней.

— Теперь на ковер, — негромко произнес Крид, бесшумно выросший за спиной Платонова.

Майор был при полном параде: глухой темно-синий мундир с золотыми майорскими погонами, планки боевых орденов в четыре ряда и сияющая звезда Героя Советского Союза на левой стороне груди. Белые волосы были гладко зачесаны назад, а лицо казалось спокойным и непроницаемым, словно не он всего несколько часов назад давил огневые точки в Басманном тупике и ломал штурвалы гермодверей.

— Генерал Мальцев ждет? — спросил Алексей, застегивая пуговицу москвички.

— Ждет. И не один. Шагом марш, орлы.

Кабинет начальника МУРа комиссара милиции третьего ранга Мальцева на третьем этаже главного здания Петровки утопал в клубах тяжелого табачного дыма.

За массивным Т-образным столом под портретом Дзержинского сидели трое. Сам Мальцев — коренастый, широкоплечий генерал с усталым лицом и глубокими складками у рта; рядом с ним нервно перебирал бумажки полковник Дронов, вид у которого был такой, словно его только что заставили съесть целый лимон без сахара.

А в торце стола, закинув ногу на ногу и разглядывая свои начищенные хромовые сапоги, сидел незнакомый Платонову полковник юстиции в строгом прокурорском мундире с петлицами Главной военной прокуратуры.

— Здравия желаем, товарищ комиссар, — четко, по-строевому доложил Крид, перешагнув порог и приложив руку к папахе. — Оперативная группа задание выполнила. Синдикат Ильина ликвидирован, ценности сданы в Гохран под опись, арестованные дают признательные показания в Лефортово.

Мальцев медленно поднял тяжелый взгляд, окинул стоявших перед ним офицеров и с шумом выдохнул сквозь зубы:

— Вольно, садитесь. Ну и кашу вы заварили, товарищи муровцы… Война кончилась шесть лет назад, а у нас в Серебряном Бору автоматные бои гремят, как под Сталинградом. Из ЦК звонили трижды за утро. Товарищ Шкирятов лично интересовался, как это получилось, что заместитель союзного наркома под носом у милиции устроил подпольный монетный двор.

Дронов кашлянул в кулак, торопливо вставив:

— Мы держали оперативную разработку на контроле, товарищ генерал! Платонов и Громов действовали по плану управления…

— По какому плану, Дронов? — усмехнулся Мальцев, и полковник мгновенно прикусил язык. — По тому плану, где ты вчера требовал сдать Платонова чекистам за самоуправство? Брось трепаться, полковник. Все всё понимают.

Генерал повернулся к военному юристу, сидевшему с краю:

— Товарищ полковник, доложите решение коллегии.

Офицер юстиции поднялся, поправил портупею и раскрыл тонкую кожаную папку с красной полосой «Совершенно секретно»:

— Докладываю. Заместитель начальника Главснаба Ильин арестован органами МГБ и дает признательные показания. Вскрыта вся цепочка хищений воинских эшелонов с сорок пятого по сорок седьмой годы. Что касается… — юрист на секунду запнулся, бросив быстрый взгляд на Веру Шестакову, — что касается генерал-лейтенанта юстиции Шестакова Николая Петровича, то сегодня утром решением Президиума Верховного Совета он освобожден от занимаемой должности с формулировкой «по состоянию здоровья». Ему предложено подать заявление о выходе в отставку без права ношения формы.

Вера не шелохнулась. Лишь пальцы ее, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались, побелев в суставах. Закон обошелся с генералом так, как часто обходился с номенклатурными тузами высшего полета — без публичной петли, но со свирепым, окончательным вычеркиванием из строя и лишением всех привилегий. Для ее дяди, жившего властью и страхом подчиненных, это было страшнее пули.

— Теперь о вас, старший лейтенант Платонов, — военный юрист достал из папки пожелтевший тонкий картонный скоросшиватель с гербовой печатью отдела контрразведки «СМЕРШ» 1-го Украинского фронта.

У Алексея внутри на долю секунды замерло сердце.

Это было оно. То самое негласное дело, открытое в мае сорок пятого года после загадочного исчезновения двух сундуков из подвалов кирхи в пригороде Бреслау. Досье с негласной пометкой: «Оставить под оперативным наблюдением. Подозревается в сокрытии трофейного имущества особой группы».

С этой невидимой черной меткой прежний Платонов жил шесть лет. Из-за нее его не повышали в звании, из-за нее кадровики МУРа смотрели на него с вечным подозрением, и именно она висела над ним дамокловым мечом, толкая в запои и заставляя прятать ключ за плинтус.