МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 76

— На складе комендатуры пылился, — сухо бросил Крид, окинув сыщиков быстрым, тяжелым взглядом. Задержавшись на левом рукаве Платонова, сквозь который снова проступало темное пятно свежей крови, майор недовольно скривился: — Опять швы сорвал, старлей? Ты мне инвалидом на Петровке нужен или в строю? Я кому приказывал — без опергруппы носа из кабинетов не высовывать?

— Времени не было, товарищ майор, — Алексей утер рукавом закопченный лоб, пряча наган в карман москвички. Голова кружилась от порохового чада, но на сердце впервые за утро отлегло. — Связной грузил фургон с дипномерами. Еще пять минут — и ящики с екатерининским золотом ушли бы на Брестскую дорогу.

— Шестакова прибежала на Неглинную, бледная как мел, — перебил его Крид, и в светлых глазах майора мелькнула опасная искра. — Положила мне на стол копию шифровки из сороковой ячейки Киевского вокзала. Сказала, вы вдвоем на пулеметы полезли. Хорошо, дежурный по переезду у Басманного тупика стрельбу услышал и в райотдел сигнал кинул.

Крид развернулся к приземистому топливозаправщику.

Там, прижимаясь спиной к спаренным скатам заднего моста, сидел на мерзлых камнях сутулый детина с простреленной ногой. Сапог сорок третьего размера с тем самым треугольным сколом на подковке был насквозь залит темной, стынущей на глазах кровью. Лицо бандита, перекошенное от дикой боли, лоснилось жирным потом; пальцы в шерстяных перчатках судорожно сжимали раздробленную лодыжку, а губы беззвучно шевелились, исторгая сквозь зубы глухие, злобные проклятия.

— Гляди-ка, Леха, — осклабился Грач, подходя ближе и носком сапога отшвыривая в сторону валявшийся лом-фомку. — А вот и наш художник-реставратор. Тот самый, что у тебя в каморке всю дранку со стен ободрал да матрас распорол. Узнаешь копыто, старлей?

Платонов подошел вплотную, наступил подошвой на брошенный пистолет ТТ и сверху вниз посмотрел на раненого.

В глазах сутулого не было раскаяния — только лютая, волчья ненависть загнанного в капкан зверя, привыкшего рвать чужую плоть и вдруг получившего свинец в собственную кость.

— Ну что, гость из Подлипок, — тихо, со свинцовым холодом в голосе произнес Алексей. — Капитана Ванина ты на стрелке положил? За ключом от польского подвала охотился?

Сутулый сплюнул кровавой слюной под ноги сыщику, прохрипев с надрывом:

— Пошел ты… легавый… Ты у меня еще попляшешь… за Бреслау… за всё… Шеф узнает — вас прямо в этих гаражах закатают в бетон… До седьмого колена изведут, суки…

— Шеф твой сейчас на правительственной даче в Серебряном Бору чай пьет, — невозмутимо отозвался Крид, подходя сзади и заслоняя собой тусклый свет фонаря.

Тень великана накрыла раненого с головой, словно могильная плита.

Майор медленно наклонился, ухватил сутулого за ворот овчинного тулупа одной рукой — словно тот весил не больше пустого солдатского ранца — и легко, на одном движении оторвал детину от земли, приподняв на уровень своих глаз.

Сутулый захлебнулся собственным криком: раненая нога повисла в воздухе, обломки кости в суставе с хрустом сжались, и парень забился в железной хватке майора, как пойманный на крючок сом.

— Слушай меня внимательно, падаль, — Крид говорил почти шепотом, но от этого шепота у стоявшего рядом Громова мороз пробежал по затылку. — Ты стрелял в моих людей. Ты пришел с оружием в мой город. И если ты думаешь, что тебя спасет прокурор Шестаков или бумага из Главснаба — ты сильно ошибся адресом. Мы сейчас поедем в одно тихое место. Без протоколов, без дежурных и без понятых. И ты расскажешь мне всё. До последней иконной доски, до последнего килограмма переплавленного золота. А если соврешь хоть в одном слове — я лично закопаю тебя под рельсами соединительной ветки, и никто даже справки о смерти не выпишет. Усек?

В мутных зрачках наемника впервые за все время мелькнул настоящий, животный ужас. Он понял: человек, держащий его за горло, не шутит и не пугает милицейскими статьями. Это была сила совершенно другого порядка — древняя, беспощадная и окончательная.

— Вс-всё… скажу… — судорожно глотая воздух, выдавил бандит, и подбородок его затрясся. — Только не давите… Нога… сдохну же…

— Не сдохнешь, — Крид разжал пальцы, и детина мешком рухнул обратно на шлак, зажимая рот рукавицей, чтобы не орать в голос.

Майор повернулся к Грачу:

— Капитан, этого сопляка у эстакады свяжи и запри в караулке до приезда петровского резерва. Оружие со двора собрать, гильзы смести в ведро. А этого… — он кивнул на стонущего сутулого, — закидывайте в багажник «Хорьха». Возьмем его с собой на прогулку.

— Куда едем, Виктор Иванович? — быстро спросил Платонов, помогая Косте заломить руки пленному бойцу комендантской роты.

— В третий ведомственный гараж на Новослободской, — ответил Крид, застегивая полушубок на все пуговицы и убирая «Маузер» в деревянную кобуру. — Там под боксами старые бомбоубежища тридцать восьмого года остались. Глухие, с метровыми бетонными стенами. Идеальное место для душевной беседы о трофеях побежденной Германии. Шестакову предупреди через станционный коммутатор: пусть сидит на Петровке и ждет нашего звонка. К вечеру у нас должны быть фамилии всех, кто стоит за спиной Ильина. По коням!

Через пять минут тяжелый «Хорьх», взревев двенадцатью цилиндрами, вылетел из распахнутых ворот Басманного тупика и растворился в сизой ноябрьской круговерти, увозя в темном багажнике первую живую нить к разгадке черного синдиката.

Глава 24

Подземный бокс ведомственного гаража на Новослободской дышал могильной сыростью и запахом тридцатых годов.

Это бомбоубежище первой категории построили еще до финской кампании под видом ремонтных мастерских МУРа. Сюда вели две чугунные герметичные двери с винтовыми задрайками судового типа, а стены из фортификационного бетона метровой толщины наглухо отсекали любые звуки внешнего мира. Ни гудки трамваев с Новослободской, ни шаги дежурных механиков наверху сюда не проникали. Под низким сводчатым потолком на оголенном скрученном проводе раскачивалась единственная сорокаваттная лампочка в проволочной корзине, бросая дрожащий желтый круг на мокрый пол, выбоины в цементе и прикрученный к полу тяжелый чугунный верстак с замасленными тисками.

Костя Грач остался наверху, у въездного пандуса — караулить телефон прямой связи с управлением и держать на прицеле перепуганного салажонка из караульной роты.

Сутулого наемника с раздробленной лодыжкой Крид спустил в подземелье на одном плече, будто мешок с лежалой крупой, и небрежно сбросил на дубовый табурет у верстака. Бандит глухо взвыл, заваливаясь набок; раненая нога с хрустом коснулась цемента, и он заскреб здоровым сапогом по полу, оставляя черную борозду угольной гари.

— Не вертись, Шатохин, — негромко, ровным будничным голосом произнес Крид, захлопывая тяжелую гермодверь и налегая плечом на стальной штурвал задрайки.

Винты провернулись с гулким металлическим стоном. Подвал оказался наглухо отрезан от мира.

Раненый бандит замер, сжав зубы до белого крошева на губах. В мутных, налитых кровью зрачках сутулого вспыхнул дикий страх:

— Откуда… Откуда фамилию знаешь, гражданин начальник?

— Я про тебя, Сеня, еще с сорок шестого года знаю, — майор медленно стянул овчинный полушубок, аккуратно бросив его на край верстака. — Когда ты из комендатуры в Лигнице двести пар хромовых сапог увел и двух часовых шилом заколол. Тебя тогда военный трибунал к вышаку приговорил, да замначальника тыла Ильин из-под расстрела выдернул и в свою спецкоманду пристроил — грязную работу делать. Забыл, Шатохин?

Сутулый судорожно сглотнул вязкую слюну, вжимая голову в плечи. Пыльная лампочка над головой качнулась от сквозняка, очертив угловатое, покрытое серым потом лицо уголовника.

Платонов привалился здоровым плечом к холодному бетону у входа, не спуская руки с нагана в кармане. В подвале было душно, пахло ржавым железом, сырой известью и тем особым животным смрадом, который исходит от человека, почуявшего неминуемый конец.