МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 61

— Понятно, — кивнул Алексей. — Ладно, долби лед, Миша. Под ноги песочку подсыпь у крыльца, скользко.

— Сделаем, командир, сделаем.

Платонов развернулся и поднялся обратно на второй этаж.

Дверь в его каморку была заперта на два оборота, цепочка висела на гвозде снаружи — следов взлома не видно. Но теперь эта тихая холостяцкая комната с мольбертом, железной кроватью и голландской печью больше не казалась надежным укрытием.

Прошлое, о котором он не имел ни малейшего понятия, вошло в дом без спроса. И если тот Платонов, чье имя и звание он носил, оставил за собой грязный фронтовой след, то расплачиваться за него придется здесь и сейчас, по законам пятьдесят первого года.

Тяжелый кованый крюк глухо опустился в скобу, отрезая каморку от промозглого коридора. Алексей постоял у входа, прислонившись лбом к холодной филенке двери, и перевел дух.

В комнате было тихо, лишь за тонкой дранковой перегородкой мерно шипел примус соседки, тети Паши, да где-то внизу, на булыжниках Казенного переулка, скрипели колеса водовозной телеги. До сих пор это жилье казалось Платонову тихой гаванью — казенная койка с панцирной сеткой, круглый стол, заваленный загрунтованным картоном, да круглая голландка, в чреве которой еще тлели утренние березовые угли. Но теперь стены давили, словно стенки раскрытого гроба. Чужое прошлое, дремавшее шесть лет, пробило обшивку, и в лицо пахнуло не лавандовым мылом балерин, а тяжелым запахом гари и фронтовой подлости.

«Мы знаем, что ты спрятал под Бреслау, старлей».

Алексей достал обрывок немецкой газеты, еще раз вгляделся в жирные, налитые яростью строчки, затем подошел к печке, сорвал чугунную заслонку и сунул бумагу в карман куртки. Сжигать нельзя — улика. Но оставлять на виду — безумие.

Сыщик медленно оглядел комнату, прикидывая, куда опытный войсковой разведчик, вернувшийся с фронта с целым ворохом наград и контузий, мог спрятать свои сокровенные тайны.

Обычный человек прячет под матрас или в книги на полке. Но старший лейтенант Платонов, судя по его боевому послужному списку, был волком тертым. Он брал «языков» под Кенигсбергом, минировал железнодорожные насыпи и прекрасно знал, как чекисты или полковые особисты потрошат офицерские чемоданы при малейшем подозрении в мародерстве. Значит, схрон должен быть глухим, надежным, но доступным без шума и пыли.

Алексей снял куртку, оставшись в старом вязаном свитере, осторожно размял зашитое предплечье — шелковые нити неприятно натянулись, кольнув свежей болью, — и принялся за работу.

Начал со шкафа.

Старый дубовый гардероб, оставшийся от дореволюционных хозяев, стоял в углу между окном и печью. Массивный, с облупившейся лакировкой и фальшивыми резными вензелями на карнизе, он пах нафталином и сыростью. Платонов методично перебрал все вещи: запасные галифе с малиновым милицейским кантом, шерстяное белье, парадный китель, пару застиранных бязевых сорочек. Прощупал каждый шов, проверил подкладку плечиков — пусто. Залез пальцами под карниз на крыше шкафа — слой вековой серой пыли лежал ровно, без единой царапины.

Затем настал черед железной койки. Опер встал на колени прямо на крашеные половицы, заглянул под панцирную сетку, прощупал полый каркас ножек. Снял матрас, распорол край холщового чехла перочинным ножом — солома и конский волос, ничего больше.

«Не там ищешь, Леха, — мысленно осадил себя сыщик, садясь на корточки у печи и вытирая испачканные сажей ладони о ветошь. — Ты ищешь глазами городского опера, который шмонает квартиру спекулянта. А он был пехотинцем. Он привык копать землю и прятать железо под корнями».

Взгляд Алексея опустился на пол.

Половицы в каморке были старыми, из широких плах лиственницы, покрашенных темно-коричневой охрой. Вдоль наружной стены, уходящей к холодному брандмауэру, тянулся массивный дощатый плинтус, прибитый коваными четырехгранными гвоздями. Возле голландки, где кирпичная кладка печи вплотную сходилась с деревянным настилом, плинтус образовывал небольшой глухой угол.

Платонов подобрался ближе, посветил карманным фонариком в щель между полом и стеной.

В темноте блеснуло что-то гладкое. Обычный глаз не заметил бы, но Алексей сразу приметил: шляпки двух гвоздей в самом углу были не забиты до конца, а аккуратно спилены под корень и посажены обратно на древесный клей, смешанный с пылью. Старый фронтовой фокус для быстрого съема.

Достав из кармана прочный немецкий складник, старлей осторожно поддел лезвием сухой сосновый брусок. Дерево чуть слышно хрустнуло, подалось вперед, обнажая узкую щель в подполье, забитую слежавшейся паклей и сухой мышиной трухой.

Пальцы Алексея нащупали в глубине пустоты плотный, холодный сверток.

Это был предмет размером с толстую книгу, наглухо завернутый в несколько слоев серой армейской промасленной клеенки и перевязанный суровой просмоленной бечевкой. На узлах лежали ровные капли застывшего темно-зеленого сургуча, срезанного с какого-то армейского ящика.

В этот самый момент в дверь негромко, по-хозяйски поскреблись.

— Алеша! Спишь, что ли, касатик? — послышался из коридора скрипучий, добродушный голос тети Паши.

Платонов мгновенно, не издав ни звука, сдвинул брусок обратно, сунул сверток под подушку и накинул поверх солдатское одеяло. Сердце под свитером колотилось часто и тяжело, но голос прозвучал абсолютно ровно:

— Не сплю, тетя Паша. Одеваюсь. Что стряслось?

Дверь приоткрылась ровно настолько, насколько позволял кованый крюк. В щель просунулось морщинистое, круглое лицо старухи в ситцевом платке. В руках она держала щербатую эмалированную миску, от которой поднимался густой пар с запахом квашеной капусты и разваренной перловки:

— Да вот, щей постных наварила со снетками, дай, думаю, племянничка покормлю, а то ходишь худющий, как жердь в заборе, одни глаза горят. Опять всю ночь где-то бандитов ловил? Руку-то вон бережешь, видать, зацепили окаянные?

— Зацепили малость, тетя Паша, да до свадьбы заживет, — Алексей подошел, снял крюк и принял горячую миску обеими руками, чувствуя, как от живого домашнего тепла немного отпускает ледяной узел под ложечкой. — Спасибо вам. Век не забуду.

— Ешь, ешь, служивый, — старуха цепко оглядела комнату, приметила сдвинутый половик у печки, но расспрашивать не стала, лишь сокрушенно покачала головой. — Ты бы женился, Алеша. Вон какая девица к тебе позавчера прибегала, тоненькая, как березка, в шали пуховой… Балерина, чай? Глазищи черные, испуганные. Бабе в доме быть надо, она и печь истопит, и щи с мясом сварит, а то пропадешь на своей милицейской службе ни за понюх табаку.

— Рано мне жениться, мать. Дел невпроворот. Праздники кончатся, там и поглядим.

— Ох, дела у них… Вся жизнь в делах, — вздохнула соседка, подоткнула фартук и зашаркала обратно по коридору к своим кастрюлям. — Ложку-то деревянную возьми на полке, жестяной рот раздерешь!

Платонов снова запер дверь, поставил миску на край стола, даже не глянув на еду, и вытащил из-под подушки клеенчатый сверток.

Лезвие ножа сухо разрезало бечевку. Серая клеенка развернулась, осыпая колени мелкой рыжей ржавчиной, и на стол легли две вещи.

Первой был толстый блокнот в темно-синей сафьяновой обложке — стандартная трофейная немецкая полевая книжка комсостава вермахта с чистыми нелинованными листами из плотной бумаги верже.

А второй… Второй вещью оказался тяжелый серебряный портсигар с рельефным изображением прусского орла на крышке. Внутри портсигара, обернутые промасленной марлей, лежали три предмета: золотой перстень-печатка с вырезанным фамильным гербом (рука, держащая изогнутый палаш), тонкий латунный ключ с замысловатой бородкой и выбитым номером «40», и сложенная вчетверо топографическая карта окрестностей города Бреслау издания Генерального штаба РККА за сорок четвертый год.

Алексей медленно провел ладонью по сафьяновому переплету блокнота.

Раскрыл первую страницу. На пожелтевшем листе, выведенный фиолетовыми чернилами из трофейной авторучки, лежал неровный, нервный, но безошибочно узнаваемый почерк — тот самый, которым сам Алексей расписывался в зарплатных ведомостях на Петровке. Почерк настоящего Платонова.