МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 51

Кафель покрылся паутиной трещин.

Скальпель со звоном вылетел из разжавшихся резиновых пальцев, заскользив по полу под операционный стол. Профессор обмяк, закатил глаза и кульком осел на мокрые плитки, пуская носом темную, почти черную венозную кровь.

В этот же миг в коридоре загрохотали выстрелы: короткая сухая очередь автомата Судаева, звон разбитого оконного стекла и визгливый, истерический женский вой, оборвавшийся тяжелым ударом приклада о дерево.

— Чисто! — долетел из кухни хриплый бас Грача. — Бабу спеленали, шофер через сугробы в лес драпанул, но сержант из оцепления его уже на мушку взял! Леха, вы там живые⁈

Платонов не ответил.

Тяжело дыша и прижимая кровоточащую руку к боку, старлей кинулся к операционному столу.

Майя лежала неподвижно. Лицо девушки уже начало приобретать пепельно-серый оттенок, а дыхание сбилось на прерывистый, свистящий хрип — концентрация паров хлороформа под маской достигла смертельного предела, угнетая дыхательный центр продолговатого мозга.

— Нож! — крикнул Алексей, срывая с лица балерины пропитанную отравой марлевую салфетку и швыряя ее на пол. — Виктор Иванович, держи ее за плечи!

Крид в одно мгновение оказался рядом, прижав голову девушки и освобождая дыхательные пути. Платонов выхватил из кармана трофейный складной нож, одним резким движением перерезал парусиновые ремни на запястьях Майи и вскрыл фиксаторы на щиколотках.

Девушка не шевелилась. Пульс на сонной артерии бился редко, нитевидно, словно затухающий маятник старых часов.

В дверях операционной с пистолетом в руке появилась Вера Шестакова. Ее форменное пальто было расстегнуто, пуховый платок сбился на плечи, а лицо в ярком свете ламп казалось белее накрахмаленного халата поверженного профессора. Увидев распростертую на столе балерину, следовательница мгновенно спрятала оружие в кобуру и метнулась к стеклянному шкафу с медикаментами:

— Лобелин! Нам нужен лобелин или камфора подкожно! Он передозировал наркоз, у нее паралич диафрагмы начинается!

— Не трогай ампулы, там половина ядов! — Алексей склонился над Майей, прижал ладони к ее ребрам и принялся методично, с силой качать воздух в легкие, отсчитывая про себя секунды: раз, два, вдох… раз, два, вдох…

Он вдувал воздух прямо в ее холодные, неподвижные губы, не чувствуя ни едкого привкуса эфира, ни собственной боли в разрезанной руке. В голове старлея осталась лишь одна мысль: вытащить. Не дать этому безумному веку и его призракам забрать еще одну живую душу.

— Дыши, Майя… — хрипел он, вдавливая ладони в тонкую грудную клетку. — Дыши, черт тебя дери! Слышишь меня? Скрипка еще не кончилась! Партия не сыграна! Дыши!

Минута тянулась, словно вечность в ледяном окопе. Метроном на полке продолжал методично отсчитывать секунды, пока Грач, ввалившийся в комнату, одним яростным ударом кулака не смахнул деревянную коробку на пол, растоптав заводной механизм кованым каблуком.

И в наступившей звенящей тишине раздался слабый, судорожный всхлип.

Тело Майи выгнулось на холодном металле стола. Девушка судорожно, со свистом втянула в легкие свежий морозный воздух, хлынувший из распахнутых дверей, закашлялась, захлебываясь слезами, и веки ее затрепетали. Темные, огромные, затуманенные наркотическим бредом глаза приоткрылись, блуждая по белому кафелю потолка, пока не наткнулись на склонившееся над ней лицо Платонова — перепачканное гарью, сажей и свежей кровью.

— А… лексей?.. — едва слышным, пересохшим шепотом выдавила она, и слабые, дрожащие пальцы балерины вслепую потянулись к его разорванному суконному рукаву. — Вы… пришли…

— Пришел, маленькая, — Алексей бережно накрыл ее ледяную ладонь своей рукой, чувствуя, как бешено и радостно застучало сердце. — Все кончилось. Занавес опустился. Больше никто не придет.

Вера Николаевна, стоявшая у изголовья стола, медленно опустила руки. Плечи следовательницы дрогнули, с лица сошло оцепенение, и она тяжело прислонилась спиной к дверному косяку, закрыв глаза. На щеке девушки блеснула одинокая, чистая слезинка, которую она тут же сердито смахнула шерстяной варежкой.

На полу, привалившись к стене, тяжело зашевелился профессор Заславский. Разбитое лицо старика сочилось сукровицей, седые волосы слиплись от крови, но в уцелевшем глазу за разбитыми стеклами очков все еще тлел бессильный, ядовитый огонек поверженного демиурга. Он посмотрел на дышащую девушку, затем на Платонова и сипло, с булькающим клекотом в горле выдавил:

— Вы… варвары… Вы ничего не поняли… Она же… завянет… Через десять лет она станет… обычной… толстой бабой… А я хотел… подарить ей… вечность…

Крид подошел к профессору, наступил тяжелым сапогом на полу его белого халата и сверху вниз посмотрел на академика с таким леденящим, древним презрением, от которого старик инстинктивно вжал голову в плечи:

— Вечность ты сейчас получишь в Бутырском изоляторе, гражданин член-корреспондент. В одиночной камере смертников. Там как раз стены толстые, никто твоих лекций слушать не станет.

Майор повернулся к Громову:

— Капитан, вяжи фигуранта. Протокол изъятия вещдоков оформите вместе с Шестаковой. Все скальпели, банки с волосами и записи — под строгую опись прокуратуры. Ни один лист не должен пропасть до приезда следственной бригады.

— Будет сделано, Виктор Иванович, — Грач ловко защелкнул браслеты наручников на тонких запястьях хирурга, предварительно сплюнув на разбитый кафель. — Пошли, светило ты наше закатное. Пора и честь знать. Тебя на Петровке товарищ Дронов заждался, прямо извелся весь от политической сознательности.

Платонов осторожно завернул Майю в тяжелый солдатский тулуп, снятый с вешалки в коридоре, и бережно поднял ее на руки. Девушка была легкой, словно пушинка, голова ее бессильно опустилась ему на плечо, а пальцы судорожно цеплялись за воротник шинели.

Они вышли из душного, провонявшего эфиром подземелья на крыльцо.

Метель над Снегирями наконец утихла. Небо над верхушками вековых сосен расчистилось, сделавшись глубоким, иссиня-черным, и сквозь морозный воздух алмазными искрами засияли крупные зимние звезды. Горизонт на востоке, в стороне Москвы, уже начинал бледнеть, наливаясь первой робкой синевой холодного утра.

Семьдесят два часа, отпущенные городским комитетом партии, еще не истекли. Но ночной закройщик закончил свою кровавую партию навсегда.

До Ленинградской заставы добирались в тяжелом, изматывающем молчании, прерываемом только натужным воем третьей передачи да глухим постукиванием цепей о смерзшиеся подкрылки. В кузове гулял ледяной сквозняк, но Майя этого уже не чувствовала: укутанная в два овчинных тулупа с головой, балерина тяжело и прерывисто дышала на заднем сиденье, вздрагивая всем телом от каждого толчка машины на ухабах Волоколамского шоссе. Алексей всю дорогу сидел рядом, прижимая девушку к себе здоровой рукой, пока сквозь разорванный суконный рукав шинели на брезент мерно сочилась липкая, темная кровь.

Москва встретила сыщиков свинцовым, морозным рассветом. Над кирпичными трубами заводов на Пресне стояли ровные белые столбы печного дыма, дворники в замасленных брезентовых фартуках лениво скрябали лопатами обледенелую брусчатку у Белорусского вокзала, а навстречу «газику» уже ползли первые утренние трамваи, высекая синие колючие искры на провисших проводах.

У ворот Первой градской больницы на Большой Калужской майор Крид даже не стал тормозить перед шлагбаумом. Армейский вездеход с грохотом снес хлипкую деревянную перекладину, проскочил по заснеженной липовой аллее и юзом замер у парадного подъезда хирургического корпуса.

Дальше все закрутилось в гулкой больничной суете.

— Носилки живо! — зычный, командный голос Крида эхом раскатился по вестибюлю, заставив пожилого швейцара выронить медный совок для золы. — Дежурного хирурга сюда, живо! Отравление парами хлороформа тяжелой степени, отек легких под вопросом!

Скрипнули железные колеса каталки. Две заспанные санитарки в застиранных белых халатах и седой коренастый доктор с висящим на шее фонендоскопом перехватили безжизненное тело девушки прямо из рук Платонова. В нос ударил знакомый, въевшийся в больничные стены дух камфары, сухой хлорки и кипяченого белья.